Николай Добролюбов – потомственный священник. Его отец Александр Иванович Добролюбов и мать Зинаида Васильевна Покровская оба были "из поповских". Среди провинциального духовенства знатно питала революционные круги позапрошлого века свежими "кадрами". Родился будущий критик в Нижнем Новгороде, где отец его служил в Никольской Верхнепосадской церкви.
Доходный дом в Нижнем Новгороде, где во флигеле жили Добролюбовы. Фото: Edward agapov. Собственная работа / РУВИКИС восьми лет возраста с Николенькой занимался семинарист философского класса М. А. Костров, так что образование тот получил приличное, что помогло в 1847 году поступить сразу на последний курс четвёртого класса духовного училища, а затем окончить Нижегородскую семинарию в 1853 году. Примечательно, что в обоих духовных учебных заведениях ему давали характеристики типа: "Отличается тихостью, скромностью и послушанием", "усерден к богослужению и вёл себя примерно хорошо". Соученики считали, что Николай был похож "на красную девушку". И кто мог подумать, что через несколько лет эта "красная девушка" начнет призывать народ к революционным преобразованиям?..
В 1853 году Добролюбов прибыл в Петербург, то ли не окончив семинарию, то ли завершив в ней учебу, но стремясь не к духовной стезе, а к народному просвещению. Он собирался поступить в университет, но того не желал отец, а потому в итоге Николай сдал приёмные экзамены в Педагогический институт, где тоже был казённый кошт. К тому же в институте тогда вели занятия такие славные профессоры, как Лоренц, Благовещенский, Срезневский. В 1857 году Николай Александрович блестяще окончит институт, но за вольнодумство будет лишен золотой медали. Да, вольнодумство "настигло" Добролюбова именно в этом учебном заведении, чинном и лояльном.
В течение одного и того же 1854 года у Добролюбова умерли оба родителя. С этим связывали биографы "духовный перелом" юноши, по его собственному определению, "подвиг переделыванья" себя: из тихого богобоязненного интеллектуала в радикального публициста. В декабре того же года Николай написал первое политическое стихотворение "На 50-летний юбилей Н. И. Греча", высмеяв главного создателя русской дореволюционной грамматики, и начал "пикироваться" с директором института И. И. Давыдовым. Да и вообще, как по волшебству, вдруг обрел антимонархические, антирелигиозные и антикрепостнические взгляды, на тему чего и стал сочинять стихотворные и прозаические памфлеты. Эти тексты были опубликованы только после 1917 года, и многое успело потеряться. В 1855 году Добролюбов затеял нелегальную газету "Слухи", куда ставил свои стихи и революционные заметки. Вот за это все выпускник был лишен золотой медали и права на государственную службу, зарабатывал на жизнь уроками словесности и т.п.
Николай Добролюбов с отцом. 1854 г. Фото И. Ф. Александровского / РУВИКИВ начале лета 1856 года Добролюбов познакомился с Николаем Гавриловичем Чернышевским – тоже поповича, только восемью годами старше, тоже из провинции, тоже обладавшего революционными мечтаниями, тоже не чуждого литературной деятельности. С того момента и до самой безвременной смерти Добролюбова в 1861 году они почти не расставались, и когда Добролюбов умирал от чахотки, будучи в полном сознании, Чернышевский неотступно был при нем. Свои лавры редактора литературно-критической части журнала "Современник" Николай Чернышевский смело передал юному коллеге. Добролюбов начал печататься в "Современнике" летом 1856 года, с материала "Собеседник любителей российского слова". Двумя годами позже Добролюбов завел в "Современнике" сатирический отдел "Свисток".
Статьи Добролюбов часто подписывал псевдонимами: "Николай Александрович", "бов", "Лайбов", а в "Свистке" попросту изощрялся: "Конрад Лилиеншвагер", "Яков Хам". Некрасовский "Современник" стал основной площадкой для публикации добролюбовских литературно-критических работ. Лишь за 1858 год было напечатано 75 статей и рецензий.
Сотрудники журнала "Современник". Фото: еаси.екатеринбург.рфКак уже говорилось, Николай Добролюбов под видом анализа литературных сочинений, политических обозрений иностранной жизни и даже рецензий естественно-научных трудов позволял себе острые общественно-политические высказывания. За что, собственно, его советское литературоведение так жаловало, представляя практически единственной фигурой критика в России 1850-х – начала 1860-х годов. Хотя было далеко не так. Современниками Николая Александровича были уже известный нам Николай Чернышевский, Дмитрий Иванович Писарев, Алексей Николаевич Плещеев, Дмитрий Васильевич Григорович и Степан Петрович Шевырев. И все они воздали должное критическому жанру. Только понимали его всяко по-своему. Чернышевский и Добролюбов развивали социально-политический аспект критики, но их превзошел Дмитрий Писарев, который непримиримо боролся с эстетикой (характерно заглавие одной из его статей "Разрушение эстетики"), и даже Добролюбова умудрился обвинить в эстетстве за его культовую статью "Луч света в тёмном царстве". "Эстетской" якобы фигуре Катерины Писарев противопоставил, на его взгляд, реально деятельные натуры: тургеневского Базарова и "чернышевских" Лопухова и Веру Павловну. Понятно, что в поле "политической" критики идеала никогда не будет: каждое новое поколение "политиков" станет со своих позиций оценивать написанное ранее или синхронно. Потому "эстетическая" критика, как бы ни бранили её революционные демократы, все же объективнее критики, смешанной с идеологией.
Пример хорошей взвешенной критики во времена Добролюбова воплощал, не удивляйтесь,
Алексей Николаевич Плещеев, которого мы знаем больше в качестве поэта. Но он делал и библиографические заметки, где отстаивал реалистические принципы в искусстве, развивая идеи "неистового Виссариона", и установки "реальной критики" того же Добролюбова. Плещеев делал упор в своих критических обзорах на социальный смысл произведений, но не полностью подменял его провозвестием желанного социального строя. При этом пиетет реализма делал Плещеева-критика несколько "однобоким". Например, он "просмотрел"
Алексея Константиновича Толстого с его историческим романтизмом.
Что же касается Дмитрия Григоровича и Степана Шевырева, они принадлежали к другому стану. Шевырев – изначально: выходец из дворянской семьи, получивший прекрасное образование и место в Московском архиве Коллегии иностранных дел, он с молоком матери впитал те убеждения, что позже министр просвещения Уваров сведет к триаде "самодержавие – православие – народность", и когда стал интересоваться философией, точнее, на русский манер, "любомудрием", естественно, примкнул к славянофилам. Шевырев никогда не входил в редакцию "Современника", бравировавшего своим вольнодумием. Подвизался он в журналах, издаваемых историком и прозаиком Михаилом Погодиным: "Московский вестник" и "Москвитятнин". Взгляды Погодина на прошлое России были весьма эклектичны: защищал "норманскую теорию" происхождения русской государственности, проявлял "германофильство", выраженное в любви к немецкой классической философии, признавал реформаторами Бориса Годунова и Петра Первого (только не Ивана Грозного), но в "Москвитянине" фактически пропагандировал славянофильские воззрения. К таковым склонялся и Шевырев. Иными словами, понятно, почему до перестройки ни об историке Погодине, ни о критике-публицисте Шевыреве советские люди не слышали.
С Григоровичем сложнее. В 1848–1860 годах Дмитрий Васильевич был постоянным сотрудником "Современника", печатал там как свои критические опусы, так и повести и романы. Но в начале 1860-х в редакции произошел раскол: писатели-дворяне расплевались с радикальными разночинцами, Григорович, будучи родом из дворян, хоть и захудалых, и по матери француз, поддержал "консерваторов", в силу чего стал выступать в печати против бывших коллег – Добролюбова с Чернышевским. О Добролюбове, получается, он говорил плохо уже по смерти того. Что ж, правило: "О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды", — обычно все выполняют через свое понимание правды. Из лагеря оппонентов Григоровичу прилетали "ответки", бранили его прозу и критику, так что все было симметрично. Добролюбов с идеологическими противниками был тоже не сахар.
Памятник Н. А. Добролюбову. Нижний Новгород. Фото: Torin. Собственная работа / РУВИКИКнязь Дмитрий Святополк-Мирский, философ и литературный критик более позднего поколения, заставший 1917 год, бывший в эмиграции, вернувшийся в СССР с подачи Максима Горького, на беду свою, и погибший в лагере под Магаданом в 1939 году, отмечал о Николае Добролюбове следующее:
"Хотя всё, что он писал, посвящено художественной литературе, считать это литературной критикой было бы крайне несправедливо. Правда, у Добролюбова были зачатки понимания литературы, и выбор вещей, которые он соглашался использовать в качестве текстов для своих проповедей, был, в общем, удачен, но он никогда и не пытался обсуждать их литературную сторону: он пользовался ими только как картами или фотографиями современной русской жизни, как предлогом для социальной проповеди".
Пожалуй, точнее не скажешь. Николай Александрович не был объективным литературным критиком (да и насколько возможна объективность для субъекта?..), однако, во-первых, осуществил титанический труд на протяжении всего лишь 25 лет жизни. По воспоминаниям современников, Добролюбов так много и легко писал потому, что всегда заранее составлял себе логический конспект будущего материала на длинной бумажной ленте, наматывал его на палец левой руки, при работе разворачивал – и переходил от тезиса к тезису, от аргумента к аргументу. И не забудем, что именно он "изобрел" термин "реализм" как обозначение художественного стиля первым в статье "О степени участия народности в развитии русской литературы".
А во-вторых – критик все же умел не закостеневать в своих убеждениях. Добролюбов умел ценить за чисто художественные достоинства стихи авторов, не близких ему по духу и политическим пристрастиям: Юлии Жадовской – поэтессы из дворян, хозяйки литературного салона,
Якова Полонского. Как в молодости после кончины родителей отверг Бога и общественные устои – так и в конце жизни, снедаемый чахоткой, несколько отступил с авангардных позиций. Это произошло во время последней для него заграничной поездки: в мае 1860 года он выехал в Европу, формально – лечить туберкулез, фактически – понимая, что против болезни средства нет. Наверное, хотел напоследок на людей посмотреть, себя показать… Предсмертная поездка в Европу несколько развеяла политический радикализм Добролюбова: от отказался от идеи немедленного переворота и задумался о необходимости поиска новых путей. Но увы – лично Николаю Александровичу оставалось их искать не более года…
Н. А. Добролюбов в Неаполе. Май 1861 года. Ж. Грилле. / РУВИКИНезадолго до смерти Добролюбов попросил снять ему новую квартиру: не хотел ненароком скончаться в доме кого-то из знакомых и тем самым отяготить их хлопотами и неприятными воспоминаниями. Поступок, воистину достойный интеллигента (теперь это слово употребляется обычно как ругательство, а зря).
Авдотья Панаева, сожительница Некрасова, вспоминала, что за несколько дней до смерти Добролюбов сетовал: "Умирать с сознанием, что не успел ничего сделать… ничего! Как зло насмеялась надо мной судьба! Пусть бы раньше послала мне смерть!.. Хоть бы ещё года два продлилась моя жизнь, я успел бы сделать хоть что-нибудь полезное… теперь ничего, ничего!" Подход "все или ничего" тоже вызывает уважение. Как и скромность, с которой Добролюбов оценивал свое многотомное, фактически, наследие, как "не успел ничего сделать".
В том же настроении Николай Александрович вернулся к юношескому стихотворчеству и написал стихи-завещание:
Пускай умру — печали мало,
Одно страшит мой ум больной:
Чтобы и смерть не разыграла
Обидной шутки надо мной.
Чтоб всё, чего желал так жадно
И так напрасно я живой,
Не улыбнулось мне отрадно
Над гробовой моей доской.
Скажем так: то, о чем мечтал Добролюбов, обернулось вещами крайне неоднозначными, и поэтому надеемся, что на том свете он не воспринял это как насмешку над собой лично. Там многие постарались…
Могила Добролюбова. Фото: SerSem. Собственная работа / РУВИКИУпокоился Николай Добролюбов после смерти осенью 1861 года на Волковском кладбище в Петербурге рядом с могилой Виссариона Белинского. Часть кладбища вокруг их захоронений стала популярным местом упокоения других русских писателей и литературных критиков и практически официально стала зваться "Литераторскими мостками". Мне очень жаль, что, когда я посещала некрополь, могилы двух видных революционно-демократических критиков были на реставрации. Надеюсь, еще удастся возложить цветы тому и другому. Не столько за революцию, сколько за критическую мысль. Так или иначе, но они в нашей стране ее "разбудили", вызвав к жизни, в конечном итоге, наш критический цех.
