Книга обладает многими, если не всеми чертами первых для их создателей литературных произведений в крупной форме. Но есть среди них одна, которая меня по-хорошему удивила – а удивить критика, согласитесь, дорогого стоит. В самом начале книги автор сделала трогательное, но туманное посвящение: «Искренне благодарю самого главного человека в моей жизни, чье вдохновение и поддержка стали той искрой, что разожгла пламя моей музы, когда я писала эту повесть. Слова благодарности летят и к его боевым товарищам – за их неоценимую помощь и поддержку на тернистом пути к изданию этой книги». Это обращение можно трактовать сколь угодно широко. Других пояснений по истории создания книги в тексте нет, и я решила спросить у самой писательницы, кто и как именно разжег пламя ее музы.
Выяснилась известная вещь: жизнь – «выдумщик» круче самого изворотливого сочинителя! Совершенно фантастическим образом автор, подписывающаяся Миша Смертина, на одной из сетевых площадок свободного размещения стихов завела дистанционное знакомство с одним из комментаторов. Через какое-то время из откровенных разговоров выяснилось, что это… настоящий отец писательницы, о существовании которого она и не подозревала. Такую неизвестность обусловили преимущественно трагические обстоятельства. Первому робкому чувству «домашней девочки» Любы к красавцу-десантнику Виталию помешали оказаться счастливой любовью на всю жизнь как глобальная политика – афганская кампания, так и частный фактор – «домостроевский» уклад дома девушки. На войне Виталий попал в плен к душманам, а за время его отсутствия Любу фактически родители насильно отдали замуж за другого. Только она и Виталий знали, от кого рождена дочь, имеющая совсем другое отчество. Как вы уже поняли, эта женщина – Миша Смертина.
Потрясение, вызванное переосмыслением своей судьбы, настолько повлияло на автора, что она с поэзии перешла на прозу и выдала на волне накала чувств дебютный роман «История одной любви». И как трактовать это произведение? Как автофикшн? Но здесь нет ни единой сцены, очевидицей которой была бы автор. Как реконструкцию семейной истории? «Теплее», однако семьи здесь не так и много. Как историю любви, записанную с чужих слов, но имеющую непосредственное отношение к писателю? Даже я не берусь придумать жанровое определение такой комбинации…
Пусть «История одной любви» будет романом в том самом изначальном смысле: «Литературный жанр, чаще прозаический, зародившийся в Средние века у романских народов, как рассказ на народном языке и ныне превратившийся в самый распространённый вид эпической литературы, изображающий жизнь персонажа с её волнующими страстями, борьбой, социальными противоречиями и стремлениями к идеалу» (из Википедии). В средневековом романе обязательной была любовная составляющая. И Миша Смертина написала роман о романе двоих влюбленных, стремившихся к идеалу, но разлученных жизнью хуже Тристана и Изольды (потому что сюжет помещен в куда более приземленные реалии и не содержит волшебных элементов). Название его совсем простое и «не блещет новизной» (как Шекспир говорил про солнце) – но оно соответствует происходящему в тексте. Там сплетаются две основные сюжетные линии: одна – история любви, из светлой и окрыляющей ставшей запретной, другая – судьба офицера-десантника в Афганистане. По мне, особую ценность придают повествованию именно «афганские» страницы – брутальные до жестокости эпизоды, которые старается смягчить женским и родственным взглядом писательница. Это уникальная информация, полученная напрямую от участников боевых действий и узников зинданов – не приукрашенная, не победно-реляционная. А для Смертиной линии не разделяются, а составляют цельное повествование, цельную судьбу героев и единую историю одной любви. Потому в честь любви, а не в честь войны назвала писательница свой дебютный роман. И еще заголовок несет двойной смысл: в нем зашифровано имя главной героини, Любови, утратившей свою любовь.
Начну с авторских удач. Одна из них – неплохая композиционная находка: роман начинается со сцены родов Любы. Они происходят на месяц раньше поставленного гинекологами срока, роженицу не успели отвезти в больницу, и «акушеркой» при ней выступает свекор Дмитрий, который делает все на совесть, и прибывшей бригаде врачей ничего не остается, кроме как признать сей факт. Измученная родами Люба теряет сознание, а почти все последующее повествование, за исключением эпизодов о Виталии, — словно бы ее воспоминания, которые объясняют порой чересчур эмоциональные описания чувства любви, потом чувства утраты, а затем холодного унылого равнодушия... Но вместе с удачами нельзя не отметить некоторую композиционную рыхлость. Когда почти одинаковый объем занимает описание дискотеки, где к Виталию и Любе подваливают разные несимпатичные типы, и мучений десантников в зиндане, это говорит о неопытности автора, но она простительна для первой книги. И еще приходится признать, что над книгой скверно поработал редактор – некоторые оговорки, извинительные для человека, который пишет роман о собственных родителях, весь в смятении, должен был убрать профессионал, готовящий книгу к печати. Увы, этого не произошло.
А теперь – о других достоинствах романа. Дело происходит в 1970-х годах, в расцвете эпохи, которую позже стали называть периодом застоя. Сегодняшняя литература взяла явственный курс на идеализацию советской поры в целом, а наиболее благополучные и стабильные 1970-е порой предстают в современной российской прозе вторым утраченным «Золотым веком». И мне импонирует то, что Миша Смертина здесь не стала оперировать шаблонами. Ее сочинение не дает забыть, что в сытые и мирные 1970-е грохотала война, совсем близкая к советским людям, «за речкой», по ту сторону южной границы СССР. В этой войне принимали участие молодые русские парни, не всегда понимающие, за какие геополитические вопросы рискуют жизнью – что не мешало им проявлять неподдельные мужество и героизм. Виталий с товарищами, замученные современными «рабовладельцами» до полусмерти, находят в себе силы убежать из душманского плена. К сожалению, героизм едва не выходит им боком – когда выживших после изнурительного пути к своим доставили в Москву, в штабе им чинят допросы с пристрастием, не гнушаясь и пытками, требуя сознаться, с кем они сговорились и какой разведкой завербованы. Но воинская взаимовыручка – показания боевого друга – спасают парней от возможных санкций. Так история Виталия кончается почти благополучно – если не считать расставания с любимой, память о которой помогала ему выжить в плену. Такая «низовая» правда об афганской войне может оказаться непопулярной – зато она неподдельна, потому что такие подробности, что приводит Смертина со слов своего отца и его однополчан, измыслить нереально.
Также в книге без ложного пафоса описаны и реалии российской провинции того времени – быт скудный даже у начальства среднего звена. Люба была младшей дочерью Михаила, директора общепита в райцентре, уважаемого человека в своем поселке. Отец любил похвалиться, что дорос до своей должности из низов, заработав все имущество потом и кровью. Жена его всегда обрывала: «Все так жили, не ты один!» Характерный штрих: даже при бурных семейных ссорах «до битья посуды не доходило. Лиза была бережливой хозяйкой и этого допустить не могла». Смертина не стесняется говорить о том, что даже ответственные работники в «брежневской» провинции копеечки считали; что мать Любы была из семьи раскулаченных, намыкалась горя и вышла замуж без любви, ради выживания, – слава Богу, муж оказался не пропойцей, а дельным человеком; что Лиза всю жизнь терпела мужнины походы «налево», но смирялась и младшую дочь приучала к такому же беспрекословному повиновению родителям и мужу. Поэтому Люба и выросла такой «тургеневской девушкой», каких, казалось бы, уже не должно было водиться в СССР. Но в данном случае больше хочется не придираться к образу этой бессловесной женщины, слишком уступчивой и позволившей сломать себе жизнь, а сострадать ей, воспитанной самодурной матерью в строгости и изоляции от мира. Так что в романе много чисто житейской правды, не выдуманной, а взятой из жизненного опыта. И эта неприглядная правда в контрасте с великой любовью, незабываемой и непреходящей, производит сильное впечатление. Что уже и отметили читатели книги. Один из них даже сравнил прозу Смертиной с Лесковым – признанным корифеем как бытописательства, так и мощных чувств.
Некоторые хвалебные читательские отзывы приведены на задней странице обложки. Из них мне больше всего понравились слова пользователя под ником egor.kes: «История главного героя мотивирует жить и преодолевать все сложности нашей повседневности. Очень хорошо описан жизненный реализм, без какой-нибудь современной чернухи. Автор, так держать! Продолжай творить добро!» Свое удовольствие респондент подчеркнул смайликами. Приятно видеть, что в начале творческого пути автор уже совершила пушкинский акт: «…чувства добрые я лирой пробуждал». Безусловно, в следующих книгах мастерство писательницы возрастет – но очень надеюсь, что нынешний гуманизм останется при ней.
