Штрафной удар: педагоги против учеников
25 февраля 2020
Космические планы "Ново-Сибирского транзита".
25 февраля 2020
Новый театр в Воронеже заговорил с подростками на одном языке
25 февраля 2020
Человек-правописание Дитмар Розенталь
24 февраля 2020

Путешествия

Новый раздел Ревизор.ru о путешествиях по городам России и за рубежом. Места, люди, достопримечательности и местные особенности. Путешествуйте с нами!

Рыцарь пера, поэт XXI века

Об Алексее Шмелёве сегодня знают те, кому небезразлична судьба российской современной поэзии и прозы. Еще будучи совсем юным, он привлекал внимание критиков своим острым словом, и до сих пор не перестаёт удивлять публику разящими творениями.

Алексей Николаевич Шмелёв родился 23 февраля 1987 г. в Москве.
Закончил МИТХТ. Любимые поэты: Гумилёв, Цветаева, Тарковский.
Творческий принцип: Если точно знаешь, что хочешь сказать – говори прозой.

 

Про что Шмелёв?

Мнение Ивана Купреянова:

"Если коротко – про путь воина духа, вооруженного клинком поэзии. Алексей принадлежит к той категории авторов, представители которой считают свеженаписанные стихи лучшими в их творчестве. Пожалуй, это говорит о глубоком переплетении и взаимовлиянии судьбы поэта и его текстов. Действительно, не желая абстрагироваться от текущих состояний и обстоятельств, поэт как бы утверждает творчеством и отношением к нему свою правоту в тех или иных жизненных обстоятельствах. Стихи становятся не просто красивыми вещицами, выходящими из-под пера мастера, – но веским аргументом в диалоге с миром и самим собой. Они – и сумма накопленного опыта, и "бой на переднем крае" духовной жизни поэта. Уместно рассматривать стихописание Шмелёва как форму некоей тонкой духовной практики, стремление прорваться в пространство изменённого – или, напротив, подлинного – сознания".


*** 

Загляни в себя — узнаешь кто ты, — 
только не умри от удивленья. 
Красные мерцающие соты 
и простые принципы деленья. 
Получая знания на вырост — 
есть опасность получить в придачу 
самый древний в этом мире вирус 
и пучок бессоницы на сдачу. 
Человек доходит до предела, 
а предела нет на самом деле. 
Тело, ты пойми, — всего лишь тело — 
ходит в том, что на него надели. 
Что же есть любовь, мой друг Овидий? 
От чего она нас очищает? 
Ты уже достаточно увидел... 
Даже больше чем глаза вмещают. 



*** 

Всё тебе не хватает чего-то, 
всё меняешь за городом город. 
И работа тебе — не работа, 
да и повод, как будто не повод... 
Эта женщина рядом с тобою — 
есть красивее, кто бы спорил... 
Да и то, что зовётся судьбою 
лучше было бы встретить у моря. 
И понять — нет любви безответной, 
потому что любовь — есть служенье, 
и что только движенье бессмертно, 
потому что рождает движенье... 
Оглянись на себя не во гневе — 
в этом городе ты ещё не был. 
И расти, как растут деревья: 
одновременно в землю и в небо. 



*** 

Индеец из племени Майя 
смотрел, как стекает вода 
по стёклам пустого трамвая, 
идущего в никуда. 

Наряд его был размалёван, 
сиял над макушкою нимб... 
И, словно в стихе Гумилёва, 
плыла его жизнь перед ним. 

В том месте, где раньше был Лейпциг, 
а может Монако какой — 
ему улыбались индейцы 
с какой-то славянской тоской. 

Озера, поросшие тиной, 
высотка с табличкою МИД, 
и в сердце огромной пустыни 
обломки родных пирамид. 

Над ними, как древние духи, 
считая копейки в горсти, 
по воздуху плыли старухи 
из сельских своих палестин... 

По кругу, но словно куда-то, 
где примут должок за своих — 
шагали шеренгой солдаты, 
по родине предавшей их. 

И нежные дети играли, 
не зная про смерть и долги... 
И ехал трамвай по спирали, 
свои, расширяя круги. 


*** 

Кто бледным ледям признавался в любви, 
кто ел в МАССОЛИТе салатики, 
когда на расстрел Гумилёва вели 
поддатенькие солдатики. 

И Горький, как некогда Понтий Пилат, 
наполнив всего себя воздухом — 
мучительно выдохнул: « Сам виноват...» 
на белом крыльце дома отдыха. 

И жизнь оставалась прекрасной всегда — 
состарились многие даже. 
Один человек — небольшая беда. 
Отряд не заметил пропажи. 

Бойцы отказались от бледных ледей — 
румянились щёки, как грозди. 
Газеты писали — из этих людей 
потом даже делали гвозди. 

Последней затяжки отечества дым 
над вздрогнувшим лесом закружится. 
Поэты остались, но следом за ним 
ушло благородство и мужество. 



*** 

Романтичные честные дети 
всё равно вас обманут. 
Система 
вас поделит на тех и на этих 
и размажет по выцветшим стенам. 
Дух в людей не приходит транзитом — 
все мы в тёплых квартирах герои. 
Будут доноры и паразиты 
при любом государственном строе. 
Я для зверя больших потрясений 
не хочу быть прикормочным салом... 
Хоть и понял, что ложь во спасенье 
никого никогда не спасала. 



*** 

Сестра ушла. И в горле комом хлеба 
застрял вдруг то ли выдох, то ли вдох... 
Сестра ушла — наверное на небо — 
она ведь верила, что где-то в небе Бог... 

И где-то там — в сияющей сорочке 
гуляет с Ним меж огненных светил... 
И ангелы ей посвящают строчки, 
а я — и слова ей не посвятил... 

Закат, распятый на оконной раме, 
воскреснет, если рама прогниёт. 
Я видел смерть — она стояла в храме, 
и я ничем не зашвырнул в неё. 

Мне от вины своей укрыться нечем — 
мне мальчик задает вопрос из тьмы: 
«Как мне в глаза сестре смотреть при встрече? 
Что ей сказать? 
И встретимся ли мы...» 



*** 

Только-только пелёнки 
ты сменил на штаны, 
как закончилась плёнка 
на бобине луны. 

Ты готовился к роли 
и играл на века, 
а итоговый ролик — 
облака, облака… 

Иже на небеси нам 
будет всем хорошо, 
что скажи кроме сына 
у тебя за душой? 

Горло сдавит вина, и 
страх возьмёт за плечо. 
— Я не знаю. Не знаю, 
есть ли что-то ещё… 



*** 

У меня нет тоски по клетке, но 
и за это меня прости. 
Доживу свою жизнь я в «Веткино» — 
буду тихо слонов пасти. 


По Москве платяные роботы 
будут сутками мельтешить, 
а я гладить слона по хоботу 
буду бережно — тем и жить. 


И когда притяну я волоком 
душу Боженьке на поклон, 
мальчик, в небе увидев облако, 
крикнет: «Папа, смотри-ка, слон!» 




*** 

От горных вершин до земных низин: 
повсюду следы наших лап. 
Господи, я никудышный сын 
и никудышный раб. 

Я не умею, как царь Давид 
петь для Тебя псалмы. 
Господи, мой непотребен вид, 
мысли мои хромы. 

Знаю: Твой мир справедлив и прост, 
не мыслю о мире ином. 
Вот только когда начинается пост, 
приходят друзья с вином. 

Так и припрёмся оравой всей 
мы на небесный трап. 
Папа, я в гости позвал друзей... 
Мы правда тихонько, пап. 




*** 

И в сердце моём наступила зима, 
и рвёт кровеносные сети. 
Такая, Мария, на улице тьма, 
что снег под ногами не светит. 

Я чёрную воду сжимаю в горсти, 
макаю лицо в эту жижу... 
И если я снег перестану грести — 
тебя нигогда не увижу. 

Неважно — свою ли, чужую вину 
ношу от зари до зари я. 
Я солнце убил. 
Но поверю в весну, 
когда ты родишься, Мария. 




*** 

Это сердце, которое ты мне выдал — 
оно слишком мало, 
чтобы принять всё на свете быдло 
и прочее зло. 

Его механизм настолько изящен и тонок, 
что хоть ненамного в себя этот мир прими и — 
его поломает даже один ребенок 
умерший от лейкемии. 

Я хоронил людей, которых любил сильнее, 
чем самого себя и трильярды прочих. 
И утешался тем, что тебе виднее, 
как мне познать твой мир, мой небесный Отче. 

Я убивал себя и копил обиды, 
но не ломалось и не давало сбоя 
хрупкое сердце, которое ты мне выдал — 
то, что однажды ты назовёшь собою. 



*** 

— Казалось, вот он Бог — 
вложи персты и веруй. 
И жил в монастыре, 
и чудеса узрел. 
Чего ж тебе ещё, 
ни в чём не знавший меры? 
Каких тебе ещё 
от Бога надо дел? 
— От Бога моего 
я дел не жду, ей-богу. 
Я знаю, что Он ждёт 
с гостинцами меня. 
И я ему несу к великому итогу — 
на блюдце золотом свои четыре дня. 
В день первый у меня 
родился сын мой первый, 
и не родился сын 
второй мой в день второй. 
Ну а на третий день — 
во укрепленье веры, 
склонился в церкви я 
над мёртвою сестрой. 
А после шёл к нему 
я ни живым, ни мёртвым — 
ни мёртвым, ни живым 
шёл к Богу своему. 
С гостинцами тремя — 
за днём своим четвёртым. 
Я всё ему отдам. 
Я всё отдам ему. 




*** 

Если в тебе не растопит звезда 
чёрную корку льда — 
ты, мой хороший, вернёшься сюда 
снова вернёшься сюда. 

Заново, вырванный неба лоскут, 
будешь в зародыш зашит. 
И извлекут тебя, и нарекут 
тут во спасенье души. 

Маму и папу за руки держи — 
крепче держи, вспоминай, 
сны, миражи, полусны, миражи, 
горы Тибета, Синай. 

Это такая, мой мальчик, игра — 
нет в мире славы мирской. 
Вспомни себя и смотри, как гора 
станет волною морской. 




*** 

Столько света вокруг — 

с непривычки смотри не ослепни. 
Пыль прекрасной звезды оседает на теле твоём. 
И от этой пыли умирают все мухи и слепни — 
все кто пил твою кровь и, напившись, кружил над гнильём. 
Как красив этот свет. 
Ты бы тоже мог стать этим светом. 
Но ты слишком тяжёл. 
Но грехи тебя тянут к земле. 
Ты откроешь глаза и наутро не вспомнишь об этом. 
Только пение птиц. Только солнечный луч на столе. 




*** 

Когда последним снегопадом 

укроет Бог страну мою — 
погаснет солнце, как лампада, 
и станет холодно в раю. 
Необъяснимый и нелепый 
приобретут в ту пору вид 
высоток подмосковных склепы 
и частокол надгробных плит, 
когда на улицы пустые — 
что мы из кухни на балкон, 
полупрозрачные святые 
сойдут с намоленных икон. 
Воздастся каждому по вере, 
золою станут города. 
И спящий мальчик на Венере 
не вспомнит Страшного Суда. 

 

 

 

 

 

Поделиться:
Пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий или заполните следующие поля:

ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ О ЛИТЕРАТУРАХ

ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ

НОВОСТИ

Новые материалы

Штрафной удар: педагоги против учеников
Вручения премии «Серебряная лань»
Космические планы "Ново-Сибирского транзита".

В Москве

Премьера "Ромео и Джульетты" в РАМТе
Благотворительные проекты. Антон Чехов и все-все-все
Принц вновь находит свою Золушку – премьера в "Геликон-опере"
Новости литературы ВСЕ НОВОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ
Вы добавили спецпроект в Избранное! Просмотреть все избранные спецпроекты можно в Личном кабинете. Закрыть