Театральный роман. М.А. Булгаков. Радиоспектакль. Фото: YouTube
Год шестьдесят пятый был для советских издателей (и, соответственно, читателей) праздником каким-то. Феерией. Пиром духа. Печаталось разное: и новое, неожиданное-интересное, и то, что пролежало годы под спудом: «Понедельник начинается в субботу» и «Братская ГЭС», «Ни дня без строчки» и Пастернак в большой серии «Библиотеки поэта» (я об этом рассказывал в выпусках #69страница: №№ 294, 304, 308, 310). Вышел том Ахматовой «Бег времени», перевели Кафку, напечатали Бахтина. В том же «Новом мире» выходили Яшин, Войнович, Виктор Некрасов, Сэлинджер. На сцене Таганки появился спектакль по «Антимирам». Такое впечатление, что после того, как сняли Хрущева (октябрь 1964) интеллигенция раскрылилась: будет еще лучше! Ожидания не оправдались. Не тут-то было. Осенью посадили (а в феврале следующего года осудили)— за слова! — Синявского и Даниэля. Брежнев с Сусловым явно демонстрировали: будет, как при дедушке.
Но в тот краткий промежуток благодаря усилиям вдовы и Симонова с Твардовским успел выскочить великий «Театральный роман». Написанный — точнее, недописанный в 1936 году — он почти тридцать лет пролежал под спудом. В прошлом выпуске мы говорили о
«Дьяволиаде», которая стала первой книгой Булгакова, вышедшей в разгар нэпа ровно сто лет назад (#69страница, №317). Прошло десять с лишним лет, были придуманы, поставлены и запрещены семь прекрасных пьес, каким-то чудом (точнее, высочайшим велением) шли «Дни Турбиных», писался последний, закатный роман — и вот Булгаков берется за «Записки покойника» (название чересчур радикальное для 1965 года и, чтоб не дразнить гусей, подзаголовок «Театральный роман» стал в «Новом мире» заголовком).
Я перечитал сейчас «Театральный…» — точнее, благодаря новым технологиям и читал, и временами слушал — и как же это невыразимо прекрасно! Свободно, радостно, весело. Написано не ради денег, славы, почета и прочих преференций. Написано, потому что радостно писать, потому что весело и интересно. Как рассказывала Елена Сергеевна: Миша приходил со службы в Большом театре, и пока готовился ужин, шел в кабинет и вдохновленный, писал пару страниц. Наслаждение читать, наслаждение слушать, наслаждение цитировать (на 69-й странице «Нового мира»):
Кадр из фильма "Театральный роман", Россия, 2002.«— …Немедленно впустить!
И меня впустили. Томящиеся на дворе сделали попытку проникнуть за мною следом, но дверь закрылась. Грохнувшись с лесенки, я был поднят Баквалиным и попал в контору. Филя не сидел на своем месте, а находился в первой комнате. На Филе был новый галстук, как и сейчас помню — с крапинками; Филя был выбрит как-то необыкновенно чисто.
Он приветствовал меня как-то особенно торжественно, но с оттенком некоторой грусти. Что-то в театре совершалось, и что-то, я чувствовал, как чувствует, вероятно, бык, которого ведут на заклание, важное, в чем я, вообразите, играю главную роль.
Это почувствовалось даже в короткой фразе Фили, которую он направил тихо, но повелительно Баквалину:
— Пальто примите!..»
А какие там ненавязчиво точные вещи о писательском мастерстве: «Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует». Или, многократно цитированное: «Героев своих надо любить; если этого не будет, не советую никому браться за перо — вы получите крупнейшие неприятности, так и знайте».
Вот так и двигается великая советская/русская литература: короткими перебежками от нэпа (1923-1929) к оттепели (1956-1966), потом к перестройке и свободе книгопечатания (с 1987 и по?), являя порой, вопреки всему, настоящие драгоценные изумруды истинных шедевров. А в остальное время: в стол, в эмиграцию, в тайник.
