"Признание в любви" Бориса Гриненко глава из романа

***

НАРОЧНО НЕ ПРИДУМАЕШЬ

Метро от работы недалеко, но иду я, как всегда, быстро. На перекрёстке возвышается дом-«аристократ». На другую сторону улицы вместе со мной переходят несколько человек, спешим. Оглядываюсь один я — «аристократ» салютует окнами. Не мне — солнцу. Непривычно оно для Ленинграда: ясных дней в году у нас едва наберётся на пару месяцев. А вот у зданий в городе привычка завидная — быть красивыми.

  В нашем коллективе тоже есть привычка, негласная, такие лучше соблюдаются:  зайти утром в давно облюбованное кафе, ответить на улыбки приятелей, выпить хороший кофе, сказать знакомым по институту девушкам, что они лучше всех. Но сегодня мне некогда, приглашённые коллеги из других организаций, наверное, уже смотрят на часы. До внеплановой встречи с городским начальством остаётся мало времени. А вот наш с Ирой тайный план, на который она согласилась, но не сразу, может и вовсе рухнуть. Он долго созревал и для меня что-то значит. Как для неё — не знаю.

Сидим с коллегами в моём кабинете, готовимся. Но меня беспокоит другое, прошу разрешения выйти на пару минут. Заглядываю к Ире загладить вину, а её нет… в смысле, нет Иры. Возвращаюсь к обеду, захожу ещё раз, опять её нет! Сотрудники не понимают, что мне на этот раз понадобилось — выдумал какую-то ерунду. Не везёт так не везёт: появляюсь ненадолго — Иру не вижу. Вызвать к себе — её обязательно спросят, зачем. Не хочет ведь она, чтобы подумали, будто начальник домогается. Позвонить в отдел — трубку снимает не она, и будет тот же вопрос.

Понадобился вечером генеральному, забежал в конце работы. Собираю документы к важной командировке. Не успеваю, как обычно, приготовить их вовремя. Сколько себя ни ругаю, а толку нет, ничего не меняется. Хотя сейчас в самом деле было некогда.

Заглядывает Адик, её завотделом.

— Ты тут?

— Я стал невидимкой?

— Мы идём на фестивальный фильм. Есть билет: Ира отказалась.

— Не до кино мне … А она что?

— К ней бывший муж приходил, их вместе у института видели.

Хлопнула дверь, затих вдали стук каблуков. Беспрестанно звонит местный телефон. Я задумался: как же так, мы ведь договорились лететь за подарком! Отвечаю генеральному: «Сейчас буду» — и захожу к Ире. На столе распечатка программы, рядом лежит закрытая книга; взгляд отрешённый. Она машинально теребит воротник кофточки — похоже, что задумалась о совсем другом алгоритме, который не сходится, что бы ни делала.

— Привет, — сажусь рядом. Книга лежит вверх ногами — перевёрнутая жизнь. Я забеспокоился. — Что случилось?

Видно, что меня не ожидала.

— Из загаданного — ничего.

— Из незагаданного приходят одни неприятности.

— Вот и жду.

Слышу в каждом слове вопрос.

— Я пришёл.

Нашёл что ляпнуть! Явилась неприятность, до этого мнившая себя удачей.

Её рука застыла. Взгляд от распечатки не поднимается, книгу она не поворачивает. Может, они с мужем решили сойтись? Адик говорил, что они в разводе не один год, но и тогда я всё равно «приятность».

У меня в кабинете опять надрывается телефон. Дурацкая пауза затягивается.

— Ирочка… — В моей «программе» ошибку не ищи, её нет. К сожалению, вечером еду в Москву.

Распахивается дверь, врывается секретарша:

— Бегаю, бегаю, еле нашла! Генеральный взбесился.

Поднимаюсь и никак оправдываюсь:

— На несколько дней.

 Столица временем не балует. Как и положено командированным — некогда. Тем не менее почти с утра набираю Адика сообщить, что всё идёт по плану, хотя никогда раньше по такому поводу не звонил. А сейчас мешает сосредоточиться одна мысль, и я готовлюсь услышать: «Ира увольняется» … не услышал. Во время разговора заходит их замдиректора. Адик спрашивает:

         — Откуда звонишь?  

         — Так, из конторы.

Вошедший начальник поднимает большой палец и наставляет своих:

— Учитесь, как нужно отвечать, где вы находитесь: не в головном закрытом институте, — а в кон-то-ре! — Одобрительно хлопает меня по плечу: — С вами можно сотрудничать.

Здесь похолодало. Впопыхах я не взял счастливую курточку. Мне предлагают замену — отказываюсь: «Ничто не согревает так, как надежда». Они решили, что я о делах, и каждый с уважением пожал мне руку.

Удивительно, но повезло, в Москве справился быстро. Дальше нужно в Минск, по этим самым делам, и совсем некстати — в Гомель. Зовут — даже не упрашивают, а требуют — приятели ещё по Академгородку, они в Белоруссии недавно обосновались, там открыли новый институт. Москвичи советуют: «Удобнее ночным поездом». Но это ещё один день, есть ли он у меня? По блату они сняли чью-то бронь, и я уже в самолётике. Почему ласково? Во-первых, потому что лечу, а во-вторых, это маленький Ту; под стать ему небольшие облачка.

Набираем высоту. Внизу разноцветными полями безупречно выложен орнамент, он окружает аккуратные посёлки. Блестит под солнцем речка, на берегах приютился лес — красота. В командировке уйма совещаний, запланированных и непредусмотренных встреч; постоянно кто-нибудь опаздывает, кому-то нужно идти в другое место. Ругаешься (про себя), смотришь на часы, всегда стоишь перед выбором: куда лучше бежать, чтобы успеть и не сломать свои и чужие планы.

В самолёте успокаиваешься: от тебя уже ничего не зависит, даже выйти не можешь.  Сижу у иллюминатора, можно расслабиться. Ничего не делаю, в командировке, отдыхаю. Рядом девушка, отодвинулась подальше, насупилась; показывает, что не хочет ни с кем общаться. Сзади два амбала уголовного вида достают чекушку. Один, с низким голосом, наставляет:

— А долдонил: «Поездом, поездом».

— Кто знал, что билеты заловим? — привычно оправдывается высокий голос. Привычку выдаёт извиняющийся тон.

— Не баламуть, стюардесса нарисуется.

Суёт мне стакан:

— Бухнём за взлёт.

— Мне нельзя, — сочиняю, чтобы не обижать, — а пить нужно за посадку.

Раньше не задумывался, причины не было, а сейчас вообразил, что летим к Богу глянуть хотя бы издали, красивее у Него или нет. Вернусь — расскажу Ирочке, если дождётся.

Только об этом подумал, как стал чихать один мотор, а их всего два. Пассажиры переглянулись, но вроде ничего, продолжает работать. Успокаиваю соседку, заодно и себя:

— Вчера был дождь, он и простыл.

Самолёт всё-таки разворачивается — значит, что-то серьёзное. Опять все переглянулись. Амбал, который был за поезд, берёт своё:

— Говорил тебе, что лучше поездом.

Из-за шторки выбегает стюардесса:

— Пристегните ремни! — Видит бутылку: — Уберите немедленно! — И несётся дальше. — Пристегните ремни!

На обратном пути убеждается, что бутылку спрятали, и исчезает за шторкой. Двигатель снова чихает, чихает и… глохнет. Глохнут и разговоры. Пилот старается выровнять одним двигателем — удаётся. Летим с креном, но прямо. И недолго.

 Чихает два раза и глохнет второй. Смолкают всё и все. За бортом и в салоне тишина. Успеваю подумать, что абсолютная тишина существует. Она давит. Давит на всё. Сбросить эту тяжесть не удаётся. Ощущаю напряжение в мышцах, хотя не шевелюсь. Инстинкт самосохранения? Зачем-то вспоминаю, что в кино в таких случаях показывают панику: кричат, бегают… Я на спинке кресла перед собой умудряюсь разглядеть закрашенную царапину.

Девушка, жаждавшая одиночества, придвигается ко мне, вцепляется в запястье и не отпускает. Таких глаз в жизни не видел.

Впереди пара средних лет. Она всхлипывает, утыкается лицом ему в грудь: «Прижми меня крепче».

Амбал, который предлагал выпить за взлёт, осторожно шепчет: «Падаем». Его сосед ещё тише, как эхо, повторяет для себя: «Падаем». Голоса у них стали одинаковыми — безнадёжными.

Смотрю в иллюминатор: облака пока ниже нас, потом рядом — и тут же побежали вверх, быстрее и быстрее. А мы вниз. Страха нет. Состояние не ужаса — обиды. Ну почему я и именно сейчас? Почему? За что?.. Ответа не жду, Господа не вспоминаю.

Продолжаем падать стремительнее… Паники никакой, тихое, тупое отчаяние. Иллюминатор притягивает, словно магнит. Хочу видеть: когда будет последнее мгновение? Зачем? Что можно изменить? Всё равно смотрю вниз. Получается, что уже вперёд. Машины на шоссе были как муравьи, становятся больше и больше. Буду чувствовать боль или не успею? Раньше боли не боялся. По-прежнему тихо за бортом и в салоне. На соседей не оглядываюсь, уставился в иллюминатор. Стали видны люди на автобусной остановке. Они вверх не смотрят, нас не слышно.

И я сижу тихо, не ворочаюсь: ворочаются мысли. Как там родители? Из-за них ведь в Ленинград переехал… сколько не успел для них сделать. А Ира?.. Хорошо, что не стал ей ближе. Зачем такое молодой девушке?

Моё внимание привлекает женщина на проезжей части дороги. Стоит отдельно от толпы, в руках букет цветов, она им голосует. К кому-то опаздывает. А я? Я тут. Мы все тут, торопимся, и остановить нас некому. Страха нет. Есть безысходность. Всё, сейчас конец. Мысли ушли, не дожидаясь этого конца. Всё закрывает неотвратимо приближающаяся земля.

Кажется, непонятный шум… Нет, не кажется, так и есть. Стал фыркать двигатель с моей стороны, натужно загудел, заработал. Внутри у меня что-то зашевелилось. Надежда? В салоне тихо. Почти сразу — неустойчиво, с перебоями и чиханием к нему присоединяется второй. Соседи молчат. Внизу люди задрали головы, показывают на нас.

Раскачиваясь, будто пьяный, самолёт летит над Минским шоссе, машин полно в обе стороны. Вернулись голоса, не шёпот: «Падаем», а поувереннее и погромче: «На шоссе садимся». И замолчали. В фильме «Невероятные приключения итальянцев в России» тоже «сажали» самолёт на это шоссе, только сейчас никто не радуется.

Вразвалку, болтаясь из стороны в сторону, ковыляем во Внуково. Дотянем или нет? Ну, где ты там? Летим на низкой высоте, что впереди не разобрать. Наконец-то показались аэродромные постройки. Земля ближе, ближе... Быстрее давай, быстрее! И вот она, родная полоса. Плюхнулись на неё вразнобой колёсами. Необычно высоко подпрыгнули. Прыгнули ещё раз и ещё. Удивительно, что не сломали шасси. Засуетились колёса. Вдоль полосы стоит наготове ряд пожарных и санитарных машин.

Осуждённый на смертную казнь, наверное, так же себя чувствовал. В повести Виктора Гюго «Последний день приговорённого к смерти» этот несчастный испытывает страшные муки и держится только надеждой, что отменят приговор. В назначенный день привели его на эшафот, положили на плаху. Палач готов, толпа ждёт последнего мгновения, но осуждённый верит: вот-вот прибегут и скажут, что казнь отменяется… У меня надежды не было. Приговорили. Отменить некому. И ждать нечего. Кроме смерти.

Только мы остановились, как тут же набежали техники, раскрыли люки, ковыряются. Пассажиры сидят с отрешёнными лицами, никто не говорит: «Повезло». Не обсуждают. Внутри пустота. Как автомат, делаешь то, что скажут.

Командир и объявляет:

— Кто желает сдать билет, для вас открыта специальная касса. Кто решил лететь дальше, через два часа будет другой самолёт.

Голос не сразу узнаешь, и речь торопливая, не как прежде. Он подчеркнул сильным ударением спасительные слова другой самолёт.

Зал отправления на взводе от шума нетерпеливых голосов. У каждой кассы толкучка. Народ с завистью расступается перед счастливчиком, у которого над головой листочек с указанием продать билет. У нашего окошка тихо, и цель у него другая — принять наши билеты. Оглядываюсь: многие летят опять. Все или нет — не знаю (не проверять же, а было бы интересно). Есть даже с детьми; амбалов не видно. Сажусь к тем, кто в самолёте был впереди.

— Не переживай, будешь потом смеяться, — успокаивает он спутницу, увидел мою недовольную физиономию: — Вы тоже не беспокойтесь. По теории вероятностей случай не может повториться.

— Теория хороша в теории. — Эмоции толкают меня рассказать о происшествии с сотрудником газеты «Гудок», но сосед не один, а для остальных эта история будет совсем некстати. Там работали Ильф и Петров, Булгаков и Паустовский, да и много кто ещё. Проводили они товарища на самолёт, в смысле выпили с ним в редакции. На следующий день он появился слегка помятый. «Что случилось?» — «Упали». — «И что будешь делать?» — «Как что? Завтра лечу, не могут самолёты подряд падать». — «Езжай поездом, надёжнее будет». Не послушался, улетел. Возвращается через два дня перевязанный. «Что, опять?» — «Снаряд в одну воронку — дважды». Больше он никогда не летал.

— Я преподаю математику, — учитель берётся за нерадивого школьника.

— У меня диссертация по случайным процессам, — останавливаю я урок.

Подходит девушка, сидевшая рядом. Встаю, показываю синяк на руке.

— Что я, синяков не видела?

Сомневающимся дали два часа. Усмехаюсь: не плюнуть ли мне на эти дела, тем более что возникли они по моей инициативе и заниматься ими никто меня не заставляет? Сам хотел как лучше: ребята в моём отделении, узнав, зачем еду, ликовали. Ну, скажу им, расстроятся, конечно: «Будем стоять в очереди, ждать, когда обзаведёмся программами в обычном порядке». Но ведь я всегда был инициатором перспективных разработок, и статус института заметно поднимется. Да, а как с Ирой? Старался завоевать её внимание, завоевал, договорились лететь за подарком, а сам исчез. Что там у неё? Если уйдёт, буду локти кусать. Может, всё-таки вернуться? Приятели в Гомеле не говорят, зачем я там понадобился. Должно быть, что-то серьёзное.

Продолжаю сидеть. Не размышляю, а перебираю прошлое: как я здесь оказался и нужно ли мне всё это? Размышлял недолго, с верой в теорию вероятностей лечу дальше.

Дела в Минске закончил быстро, Гомель почти рядом. Приятели знают, где остановится вагон, машут, прыгают. Радостные лица, почти забытые объятия.

— Где полные рюмки? Вас тут испортили! — первые мои слова по делу.

— Сначала — в университет.

Я опешил:

— Бросил неотложные дела, а вы тащите послушать лекцию, — подбираю необидное слово, — в провинции. Сам могу прочитать.

— Вот именно! Сюрприз, для этого тебя и звали. Нас ждут, будет повод выпить. Тебя ректор знает.

— Ну и что? На конференции сказал, что мой доклад его очень заинтересовал.

— Ректора, к сожалению, нет, — объясняют в институте. — Открылась новая кафедра по вашей специальности, преподавателей хватает, нужен завкафедрой, предлагаем вам. Он просил передать ключи от квартиры, вам понравится, возьмите. Надеемся, что приедете.

Симпатичная река Сож, лебяжий пруд, они и плавают, выгнув шеи. В парке у дворца Паскевичей садимся на лавку. По нашей старой традиции ребята достают стаканы.

— Вы-то откуда ректора знаете?

— Он нас нашёл, спросил про тебя. Не звонить же самому: «Я ректор универа из какого-то там Гомеля, не будете ли вы так добры…». Просил связаться с тобой. Мы здесь больше года, и никто не уехал. Решил, наверное, что и тебя уговорим.

Дают мне полный стакан.

— За переезд.

— Лучше за дружбу, она не зависит от того, где живём.

— Но это же перспективная кафедра, дособерёшь нужных людей, река как Нева. На Питере свет клином не сошёлся. Здесь тоже дворец — какая разница, у какого выпивать? У нас будешь без забот, следи за «модой», и всё, а тебе не нужно, сам модный. Поэтому и приглашают.

— С одной стороны, заманчиво. Посоветоваться нужно.

— Всегда решал сам. Появилось с кем советоваться?

— Не уверен.

— Не уверен — не тормози. Отказ даже от пустяка угнетает психику.

Возвращаюсь наконец-то домой, из аэропорта сразу в институт. В коридоре встречает нетерпеливый Адик (наверное, просил на вахте позвонить, когда я приду).

— Ну что? Привёз?

— Двумя словами не объяснить — на собрании… такое впечатление, что тут ремонт был.

— С чего это тебе могло показаться?

Ждёт объяснения, но я молчу. На голос выходит другой завотделом: «Привёз?»

— Детали на собрании.

Пробежал быстро по комнатам, не в поисках Иры, а я так всегда делаю после командировок — со всеми поздороваться. Её нет. Потом неотложные хлопоты, короткое обсуждение у генерального. На собрании отделения рассказываю, что привёз новое программное обеспечение, о котором было столько пересудов, и вот — оно у нас. Её опять нет. Коллеги из других институтов успели прослышать, трезвонят: «Как бы нам получить?» Хотя я предупредил своих: «Никому ни слова, пока не получим разрешения!»

— Невозможно не похвастаться. В городе ни у кого нет, а у нас есть.

Ребята не первый раз напоминают про обед:

— Может, принести?

— Нет уж, спасибо, начитан про места, где еду разносят.

В буфете уже пусто: за столиками и на витрине.

— Если что-нибудь осталось, поем.

— Для вас приготовлю. Заранее не благодарите, вдруг не понравится. Вы единственный, кто никогда не ругается.

Подбираю вилкой «что-нибудь». Вернулся. Всё так, как и было, обычная жизнь. Есть я или нет, что изменилось бы? Почти ничего. Кто заплакал бы всерьёз? Возьмут фото, как в пропуске (я там, кстати или некстати, не соответствующе симпатичный), поставят в траурной рамке, генеральный соберёт всех, скажет, что отговаривал лететь, но для меня работа на первом месте. Приятели сядут в моём кабинете, достанут из сейфа запас; за добавкой будут бегать, и не один раз. Тёзка напьётся, наплачется, из стульев ему лежанку сделают, под голову положат мой портфель, он удобный, я как-то в командировке спал. Приедет мой бывший зам, он уволился год назад, отматерит всех: «Я бы такого не допустил», потом тоже напьётся. Девушки опечалятся, конечно, поохают; если Ира сильно расстроится, то будут допытываться: «Что у вас было?» — «Ничего». Не поверят.

И тут она входит, кофточка та же, в которой была, когда я уезжал (запомнил).

— Сказали, что ты здесь. Привет. Я тоже не ела.

— Тоже и тебе возьму, наверное, осталось.

— Меня уже обрадовали новостью.

— Руководство галочку поставит, что внедрим новое, а мы столько работы на себя взвалили.

Ни к чему не обязывающий разговор сослуживцев, и она переходит к тому, что я жду.

— Выклянчила у наших машинное время. Подчищаю хвосты.

— Есть причина раздать долги? 

Да что это я, в конце-то концов! Обиделся на то, что не встречает меня с цветами после случившегося? Хорошо, что не знает. Почему вынуждаю её объясняться? Почему не спросил прямо? Чего боюсь, отказа? Раньше не боялся, правда, и поводов не было, всё получалось. А теперь заставляю переживать того, кого люблю, козёл.

— Ты сказал… в твоей «программе» ошибок нет, — в глазах недоумение, но она заставляет себя пошутить: — Вот и искала в своей.

Беру её маленькую тёплую руку:

— Прости, я, наверное, перенервничал… Билеты заказать на ближайшее время?

— Да, — удивительное слово, самое короткое, а все проблемы снимает одним махом.