***
СИРТАКИ
Никто, наверное, не ищет приключений на свою… голову. Они её сами найдут. Ира, правда, считает, что я вечно лезу туда, куда не следует, но куда давно хотим поехать, глубже всех влез наш Шлиман. Эйлера, правда, тоже причисляем к своим. Кто в детстве не мечтал побывать в Греции? Мы с Ирой эту мечту не забыли, собирались, собирались и наконец появилась возможность. Накануне поездки по какому-то поводу, или без него, показывали фильм «Белое солнце пустыни». Ира собирала вещи и напевала:
Ваше благородие, госпожа чужбина,
Жарко обнимала ты, да только не любила.
В ласковые сети постой, не лови,
Не везёт мне в смерти — повезёт в любви...
— Какая чужбина? У тебя имя греческое.
— Поэтому жарко и обнимет.
— А при чём здесь, не у нас, конечно, а в Греции, невезение, да ещё в смерти? Какая смерть может быть в наше время?
Ира угадывала «что будет за поворотом», а вдруг там что-то случится, чем Зевс не шутит! Ответа не получил. Ира продолжает петь, у неё это хорошо получается. С вещами иначе: что-нибудь забывала, я так думал, но оказалось наоборот — не подумал. Моё дело — упаковать. Жаль, что это единственная сфера, где мне удаётся экономить, то есть просто сложить в чемодан размером поменьше. Привычка, появившаяся на работе, где приходилось частенько оптимизировать. С вещами экономилось место как раз за счёт того, что́ Ира «забывала». Причём моя одежда была в избытке, а вот ей не хватало. В семье, в любящей семье, вопрос решился быстро. Стал укладывать в такой чемодан, чтобы оставалось свободное место. Да, мне неудобнее таскать, зато Ира перестала «забывать» — стала думать не только обо мне, но и о себе. К чему я рассуждаю, казалось бы, о пустяке? Может быть, другие тоже подумают об экономии. В государстве все задачи — на оптимизацию. За чей счёт? За наш.
Так куплет песни Шварца появился в качестве эпиграфа к рассказу о Греции. По большому счёту всё дело случая. Не медленно ли тянется начало рассказа? Это счастливая жизнь никуда не торопится, мы её бег привычно не замечаем. Обидно только, что и само счастье тоже не особенно замечаем, воспринимаем его как само собой разумеющееся. А зря.
Чем «ваше благородие» нас пожалует? На «чужбине» дорога гладкая по сравнению с домашней, петляет себе среди холмов, не спешит, в отличие от нас, хотя знает, куда.
Спешит, сидящий позади нас в автобусе, полноватый субъект — надувает щёки. Надувает — в фигуральном смысле, потому что они и так надуты: в питании себе не отказывает. Не хочет отказывать и в другом — норовит взять быка за рога. В данном случае — «тёлку»:
— Работа задолбала, не оглянуться. В отпуске наконец увидел, что есть красивые девушки.
— Вы, наверное, фитнесом занимаетесь? — присоединяется его спутник.
— Покажете на пляже, как это делается? Я тоже начну, получу медаль. — Субъект думает спрятать животик. Дума есть, и животик есть, но он каким был, таким и остался.
Его спутник хлопает по результату:
— Медаль вешают не сюда.
— У меня на ленте.
«Тёлка» призналась Ире, что сбежала от семейных неурядиц, и ребята, наверное, слышали, если не для них было сказано.
Холмам не скучно: невысокие сосны плотно стоят на них группами, кое-где, к нашему удивлению, торчат обугленные стволы. Огнём сильный ветер выстроил их шеренгами. И́рина голова у меня на плече, вместе наши руки и души. Мы не одни — с нами радость путешествия в знакомую-незнакомую страну.
Нас ждёт залив, почему нас — всех ждёт, в форме большущей буквы «омега». Она последняя в алфавите; к чему бы это, вспоминаю я «госпожу чужбину». На берегу храм, он тоже ждёт. Храмы всегда ждут, но в Греции почти о любом месте можно так сказать: всюду развалины, просто они до сих пор не дождались своих археологов. Каменный пол, отлично сохранившаяся мозаика, радостные лица с большими удивлёнными глазами — место, должно быть, такое. Полуразрушенные колонны по периметру стоят в два ряда и лежат, победители и побеждённые. В истории иначе не получается.
Гид просит внимания:
— С тех исключительных времён… — Следует долгая пауза. Таким образом выражается его, как и наша, заслуженная признательность эпохе.
Пока он в молчании демонстрировал свой античный профиль на фоне автобуса «Мерседес», турист, который всё спрашивал «Когда же увидим Колизей?», нашёл занятие. Попытался по нашей исконной привычке восстановить историческую справедливость, в данном случае — поставить недлинный кусок лежащей колонны. Потёр ладони, присел, уцепился за её конец и закряхтел. Потуги завершились неприличным в обществе звуком. Такие попытки (в истории) этим обычно и заканчиваются. Меньшая половина группы язвительно хихикнула, мужчин на экскурсиях всегда меньше, в истории же наоборот — не смеются те, кто пытается трактовать её по-своему.
Иглесиас умиротворил всех голосом и прекрасной мелодией. Его готов поддержать ресторанчик, при всяком посещаемом месте они тут как тут. За ним кусты, оливковое дерево и опять сосны. В их хоровод зачем-то затесался деревянный столб с электрическими проводами. Одна сосна обняла его ветвями. Туристические автобусы, как лошади в стойле, рядком прижались друг к другу в сторонке.
Меню составляешь сам, показывая пальцем на шевелящихся во льду рыб и кальмаров. Платишь и через некоторое время садишься за накрытый стол для наслаждения трапезой и видом. Чехов, правда, подсказывал: нельзя наслаждаться пейзажем, обожравшись. Спешим до еды — голубого цвета неба и море. Неподвижные белые чайки напоминают нам, северным людям, мелко раскрошенную льдину. У всех благодушное настроение, улыбаются, как на мозаике. Народ не знает, чем себя занять. К месту и к слову пришлась винная бочка. К сожалению, пустая и на боку. Я залезаю. Ира сгибает в круг оливковую ветвь, венок победителя, надевает на голову, берёт длинную палку — копьё.
— Я Александр Великий.
— А я собака Диоген: кто бросит кусок — тому виляю, кто не бросит — облаю.
— Проси у меня чего хочешь.
— Отойди в сторону, ты загораживаешь мне солнце!
Смеются. Что Диоген может попросить? Ему хватает бочки. Что нужно Афинам — граждане разберутся сами. Разобрались — не зря до сих пор сюда ездят.
Ира кладёт палку, из венка делает плётку и продолжает голосом городничего из фильма:
— Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!
Купаемся. Приятели соревнуются — погружаются одновременно и смотрят, кто дольше пробудет под водой. Вторым выныривает Животик:
— Главное — поймать момент.
В этом я не участвую. Если бы затеяли соревнование между всеми, то не удержался бы. И не во мне дело — народ бы потом завидовал Ире: «Какой у неё муж — класс! Вы ему в подмётки не годитесь». Просидеть три минуты под водой — запросто. Плыву от «спортсменов» баттерфляем, демонстрирую стиль. Через несколько минут оглядываюсь. Отсюда виден на столбе за рестораном огонёк — искрит изолятор. Несусь обратно кролем, предупредить. Но тут вспыхивает ветка, рядом — ещё. Через мгновения это уже не сосна, а факел. Его видят все. Паника. Ира суёт шмотки: «Быстро надевай». Горит соседняя сосна, огонь по траве и кустам подбирается к ресторану, он наполовину из дерева. Иностранцы бегут в автобусы, одежда в руках, кричат, ругаются — каждый на своём языке, но понятно, словно по-русски.
Один за другим автобусы уносятся. Остался наш: водитель переставляет его ближе к заливу, так безопаснее. Служащие ресторана, но их мало, рубят оливковые ветви, пытаются сбить пламя — очень сухо. Дыма нет, гарь. Беру ветки, присоединяюсь к «пожарникам», огонь не подпускаем. Надолго ли? Прибегает Ира с веткой, единственная женщина, и начинает хлопать по горящему кусту. Гоню прочь:
— Пламя пляшет, ветер, длинные волосы — с ума сошла!
Выстрел из пистолета заставил меня вздрогнуть: этот куст вспыхнул весь, будто огненный шар. Обожгло лицо, кажется, загорелись волосы — тру голову. Нет, это от сильного жара. Ругаюсь, что не надел кепку. Отходим цепью, точнее, цепочкой, я с краю, остальные наши выглядывают из-за ресторана: не пора ли сматываться? Ира появляется с другой стороны в платке. Я к ней:
— Огонь — мужское дело, уходи!
— Не могу оставить тебя одного.
— Я не один.
— А для меня — один.
Рядом — метрдотель, по-русски прилично изъясняется:
— Пусть остаётся. Я жене расскажу.
Соглашаться или нет?
— К кустам не подходи.
Другой грек о чём-то с ним переговорил. Спрашиваю, что он сказал, с надеждой, что Иру удастся выгнать. Метрдотель смеётся:
— Сказал, обязательно жене расскажет!
Полный пожарный с кухни отдаёт Ире свои рукавицы.
— Эфхаристо, — «спасибо» она сразу выучила.
Загорается ещё несколько сосен, от очередного выстрела уже не вздрагиваю. Пламя близко от ресторана, вовсю колотим ветками. Огонь по траве пытается пролезть — получилось, загорается сзади нас. Отступаем. Мелкие частички раскалённой гари попадают на кожу, жутко жгут. Не успеваешь стряхнуть. Вспыхнул ещё один куст, он рядом с рестораном.
Метрдотель кричит:
— Пожарных давно вызвали, нужно дотерпеть!
Что их нет-то? Через несколько минут, кто ж время засекал, слышим завывание: примчались две пожарные машины. Быстро раскатали шланги, видно, причём наглядно, — у них здесь большая практика. Потушили, перемонтировали провода, поругались (на кого?), выслушали общее эфхаристо и укатили.
Во рту сухо и горько. На душе весело. Умываемся, Иру хвалят на непонятном языке, а я не знаю — ругать или нет… за любовь. Тех, кто тушил, разместили за один стол, её посадили с торца: «Вы — Гефест, обуздали огонь». Она напоминает, что испытание огнём — древнее средство дознания истины «кто есть кто» — мы выдержали. Метрдотель ставит узо:
— Такое событие! Нужно пить крепкое, чтобы наше единение было ещё крепче.
Когда я сказал, что жену зовут Эйрена, за столом зашумели, он перевёл:
— Завидуют: в твою жизнь вошла богиня. Можно поцеловать нашу и твою богиню в знак благодарности? Я богинь не целовал.
Пьём за победу, общую победу, как на войне, русские и греки. Православные.
Наши пытаются между собой ехидничать:
— Иностранцы деньги-то за еду не успели забрать, наверное, жалеют.
— Не жалеют, а благодарят Бога, — Ира повернулась к ним в пол-оборота.
— За что?
— В таких случаях говорят: «Спасибо, Господи, что взял деньгами».
Кто о чём, мы за своим столом — о дружбе, которая, если и может родиться внезапно, то только в таких вот обстоятельствах. Так же внезапно греки поставили бокалы: к столу подбежал седоватый грек.
— Хозяин, — пояснил метрдотель, — хочет выразить благодарность.
Долгое пожатие рук, особенно Ире, потом зазвучала музыка сиртаки. Фильм «Грек Зорба» смотрели все. «Пожарников» поставили по одной линии боком друг к другу, руки на плечах, Иру с краю, головы повернули в её сторону. Короткий инструктаж… Медленным темпом — шаг в сторону, приставляем ногу сзади и слегка приседаем — вышли на середину, «к огню». Всплеск музыки, как тогда — пламя, и мы в быстром темпе, вскидывая и выпрямляя ноги, «топчем» его: влево-вправо, вперёд-назад. От дружных хлопков под каждый шаг (конечно, Иринин, потому что не все слаженно, а у неё красиво) в ушах звенит. Музыка меняет темп, мы таким же манером уходим к столу и возвращаемся обратно.
Второй выход выглядит отлично. Тот, который пытался поднять колонну, норовит присоединиться. Встал, потёр ладони, но ему не дали: «Опять испортишь».
Садимся в автобус, хозяин вручает Ире коробку с бутылкой узо и с надписью на греческом: «Гефесту — Эйрене, богу огня». Метрдотель говорит, что у вас таких должно быть много и переводит слова хозяина.
— От греческих мужчин русской женщине, которая «в горящую избу войдёт».
Уезжаем, за рестораном чернеют обманутые столбом стволы сосен — обнимать стало нечем. Мы держимся за руки — нас ничто не разлучит.
На следующий день новый гид, Надежда из Воронежа, успокаивает взволнованных туристов:
— Снаряд не может дважды попасть в одну воронку.
Приехала она сюда к подруге, ставшей уже местной, в гости. Визу просрочила, решила остаться — будь что будет.
— Довольна? — интересуется Ира.
— Ещё как. Дома окончила художественное училище, летом — с вами, зимой хватает заказов по оформлению рекламы.
— А родители?
— Наведались, считают, что я тут как сыр в масле катаюсь. Мама всё оценивает критично, в том числе свою фигуру. Спрашиваю у неё: «Что дома?» Отвечает одесским анекдотом: «“Софа, как дела?” — “Полная жопа”. — “А что, кроме проблем с фигурой, ничего нового?”»
— Мама с юмором. На родине все такие? Поэтому и назвали воронежский сыр «Надеждой»?
— Им ничего другого не осталось.
Есть люди — люди мечты. Они достигают её своей жизнью, вызывая добрую зависть. Я не о Надежде — о Шлимане, это к месту. Мы в Микенах, бронзовый век, второе тысячелетие до нашей эры. Невысокий скалистый холм, от него с трёх сторон на безопасном расстоянии стоят такие же, есть и повыше. На нашем — циклопические стены крепости, жилые помещения, усыпальницы, всё из камня. Гореть нечему. Строили «навсегда». Про небольшой мост из каменных глыб, уложенных ещё в то время, Ира добавила:
— Это не куча камней, а конструкция с распределённой нагрузкой на опоры, до сих пор держится. Сейчас по сопромату изучают.
Встретились две группы. Вчерашний гид машет нам, чтобы подошли, и представляет:
— Обычные туристы, но я попросил их подойти, чтобы сказать «спасибо», и чтобы вы тоже слышали. За что? Случилось происшествие, о котором не могу не рассказать, но это уже на обратном пути.
И он заканчивает для своих повествование о Гомере:
— Эта история началась здесь с любви, едва ли не самой древней, описанной в литературе. — Выдерживает, как и вчера в рассказе об эпохе, паузу. Народ молчит, и он продолжает: — Спустя немного времени появилась и любовная поэзия. Надеюсь, кто-то подскажет.
У гида достаточный опыт, он удовлетворился ожидаемым результатом — молчанием — и не стал томить пристыженный вид. Даже в своём кругу Иру не заставишь «выступить», а тут… Я дёргаю её за палец и шепчу:
— Не о тебе речь, будет думать, что у нас все такие.
Первый раз испытываю на себе недовольный Ирин взгляд. Нашёл чем заслужить. И она решается:
Блаженством равен тот богам,
Кто близ тебя сидит, внимая
Твоим чарующим речам,
И видит, как, в истоме тая,
Из этих уст к его устам
Летит улыбка молодая.
Удивился не только гид.
— Женщина обращается к женщине, Сапфо этого заслуживает. Когда буду рассказывать о вас, к вчерашнему пожару добавлю Сапфо — урок будущим экскурсантам.
Группы распустили до обеда, а мы с Ирой пошли к гробнице Агамемнона: она почти рядом, тут и не может быть далеко. Следом увязались соседи по автобусу. Кустик чего-то симпатичного венчает маленький курган, у его основания каменные плиты сходятся под углом к высокому проёму. Это вход в гробницу, там темно. Животик выходит вперёд и протягивает руку «Тёлке»:
— Решайся, я ничего не боюсь, за мной, как за…
— Тут все стены каменные, за каждым, — не отстаёт его приятель (похоже, что их отношения с «Тёлкой» ещё не определились) и оборачивается к Ире: — В те времена проще ведь было? «Идти или не идти» — решали боги.
— За вас ещё не решили?
— Сам в Бога не верю, но тем не менее думаю, что спутника дают свыше.
— Наверху не ошибаются, главное потом не упустить, — Животик возвращает себе инициативу.
— Всё у вас «главное»! — Ира, как тогда гид, выдерживает паузу. — Что было на самом деле важным, а что нет, обычно понимают. Но потом, когда уже поздно.
Большой ресторан, без него здесь никуда. Разноязыкий галдёж, как мелкая волна на море, на которую не обращаешь внимания. Наверное, поэтому заполняет всё пространство. На его фоне не сразу уловил непривычное ощущение — слегка покачивает; а вроде бы не с чего, вчерашний вечер, как у нас говорится, прошёл впустую. Вспомнил, что похожее ощущение было у меня в Бийске. И точно, большая люстра в центре чуть заметно качнулась, люстры по бокам, которые поменьше, её поддержали, в такт звякнули подвесками. Гвалт прекратился, разговаривать стали вполголоса — и только с теми, кто за одним столом. Ногами ощущаю подрагивание пола. Оно усиливается. Началась лёгкая паника, но все сидят, не знают, что делать: бежать или можно остаться.
Первая не выдерживает немка. Вырывает у большого уже ребёнка ложку, хватает его за руку и тащит на улицу. Тот вопит — ну точно, сигнал трубы: отход! Туристы подчиняются и нестройными группами, поглядывая на потолок и пригнувшись, уходят. В дверях никто никого не пропускает. Метрдотель при полном параде вышел в центр зала. Голос не дрожит, в отличие от пола, пытается их остановить:
— Господа, не волнуйтесь, у нас такое часто бывает, ничего страшного, сейчас закончится.
Люстры не слушаются, продолжают сильнее раскачиваться, пол — трястись, подвески — звенеть, клиенты — убегать. Мы, русские, сидим. Греки-официанты подтянулись к шефу. Переглядываются. Ждут. Ждём и мы. Что? Рухнет или нет? Убеждённость в статистике или надежда на авось, вера-то у нас с ними одна! Бесстрашный распустил свой живот, после каждого толчка он у него судорожно дёргается. Ира мне на ухо: «Живот или смерть?» Тут уже последовал сильный толчок — качнулась дверь: от большой люстры, как от удара в колокол, пошёл звон. Бокалы на столе звякнули коротко и жалостно. Смелый Животик вскакивает и выбегает наружу. «Тёлка» встала, остальные сидят. Она потопталась немного, проводила беглеца взглядом и села. Приятель, который в Бога не верил, крестится.
— Подожди, гром ещё не грянул, — подсказывает ему Ира.
Смотрю по сторонам: бежать или успеем спрятаться, если начнёт валиться? Ближе ко мне, сбоку, широкая ниша в виде арки, с той самой распределённой нагрузкой. Выдержит. Пересаживаю Иру на моё место — отсюда к ней ближе. Продолжаем сидеть. Может, зря?
Тянутся долгие секунды. Какие они медленные, чёрт возьми, всегда торопились (вот уж действительно чёрт к месту). Ира взглядом показывает на часы — проверяем теорию относительности. Хорошо, что бокалы пустые, а то бы давно упали. Попрыгали они, попрыгали, позвякали, позвякали — и наконец успокоились вместе с нами, оставшимися. Вышедшие и выскочившие (теперь наоборот — вначале выскочившие) с опаской вернулись, греки разошлись по рабочим местам. Мы наполнили до краёв стойкие бокалы, подняли их и поднялись сами. У того, который возился с колонной, рука дрогнула — пролил немного. Подбегает Животик:
— Я вовремя? — Наливает себе бокал и поднимает: — Успел.
К нему никто не протягивает свой бокал, даже приятель. Они с «Тёлкой» глянули друг на друга, чокнулись два раза и выпили на брудершафт. Иностранцы, которые подошли к соседнему столику, захлопали. Непонятно, чему или кому: за брудершафт или нам, оставшимся. Мы дружно выпили, закусили и уехали первыми.
В автобусе недовольство, но радостное: «Говорили, что дважды не бывает». Ира выручает Надежду:
— «Нам не дано предугадать,
как наше слово отзовётся»,
кто из него воды напьётся,
а кто-то может дуба дать…».
Вечерние новости по телевизору: в соседнем районе некоторые дома пострадали, есть обвалившиеся, обошлось без жертв. Метрдотель не ошибся, а ведь мог.
— Не напрасно ты пела Окуджаву.
— Повезло в главном.
