Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
Предыдущий очерк данного цикла завершился рассказом о том, как Сталин разрешил Утесову исполнять блатную песню «Кичман». В 1930-е далеко не все было столь прямолинейно: гайки закручивали всерьез. Под запретом оказалась и легендарная «Мурка». Во время массовых репрессий, пик которых, известный как «Большой террор» или «ежовщина», пришелся на 1937-1938 годы, в лагерях оказались люди, дотоле вообще не представлявшие себя в тюремной среде. Из их творчества родились новые арестантские песни с особенными акцентами. Вместе с тем приближалась Великая Отечественная. Кто-то из талантливых людей, творивших в жанре популярной песни, жил за границей, но исторические события не позволили им оставаться спокойными наблюдателями крутых поворотов эпохи.
Предвестником лагерной песни эпохи сталинских репрессий стал гениальный Осип Эмильевич, написавший «Мы живем, под собою не чуя страны…». Для меня, правда, важнее его «Стихи о неизвестном солдате», посвященные Первой Мировой войне, оставшиеся актуальными на век вперед – может, и дальше. В контексте нашей темы приведу другие строки Мандельштама из 1931-го:
Колют ресницы. В груди прикипела слеза.
Чую без страху, что будет и будет гроза.
Кто-то чудной меня что-то торопит забыть.
Душно – и все-таки до смерти хочется жить.
С нар приподнявшись на первый раздавшийся звук,
Дико и сонно еще озираясь вокруг,
Так вот бушлатник шершавую песню поет
В час, как полоской заря над острогом встает.
Насколько мне известно, эти строки не стали основой какой-либо песни, в том числе блатной, но в них уже отразился дух будущих больших репрессий. В наших рассуждениях, правда, следует учесть, что в период массовых арестов песни подобного содержания не могли найти широкого распространения – за их исполнение тут же следовало самое суровое наказание. Наоборот, в то время активно уже зазвучали так называемые песни перековки:
Никогда уж не буду я вором,
Не попутчик ворам, не собрат…
Эх, студеное Белое море,
Твоей свежести очень я рад!
Здесь я бросил былые привычки,
Познакомился с честным трудом.
Пропадайте навеки, отмычки,
Порываю с преступной средой.
Подобные куплеты под музыку исполняли агитбригады из числа заключенных, направленных на строительство Беломорского канала. Насколько они искренни? Большой вопрос... Авторы и исполнители подобных песен в большинстве случаев были зэками, которым представилась счастливая возможность сделать перерыв в каторжном труде, но ровно до тех пор, пока они оставались нужны в качестве славильщиков бросившей их в неволю власти. Среди подобных авторов выделялась крупная и неоднозначная фигура Сергея Алымова, рассказ о котором потребовал бы отдельной обширной статьи.
Власти усиленно расчищали дорогу для такого рода казенных и не всегда приживающихся песен – например, известная всем «Мурка», как уже говорилось в начале очерка, просто была запрещена. Однако Леонид Утесов, по натуре – несомненный хулиган (в хорошем смысле слова), в середине 1930-х исполнял вполне цензурированный романс «У окошка», в котором отчетливо прозвучал мотив «Мурки», пусть и в обрамлении других слов, но все понимали: это та же «Мурка».
Солнце догорает, наступает вечер,
А кругом зеленая весна!
Вечер обещает радостную встречу,
Радостную встречу у окна…
В конце третьего десятилетия XX века появился пронзительный «Ванинский порт». Часть исследователей говорит: песня в 1939-м написана неким Федором Михайловичем Дёминым. Что за Дёмин – бог весть! Поисковики выдают разных людей с такими именами. Наиболее подходящим мне показался Ф. М. Дёмин 1915 года рождения, в 1937-м окончивший Куйбышевский пединститут и впервые осужденный в 1938-м по печально известной политической 58-й статье. Но здесь уж я ничего не могу утверждать: чистое предположение. Википедия допускает, что песня могла появиться и в 1940-х. Там же отмечается, что ее авторство приписывалось ряду известных поэтов: от Николая Заболоцкого, находившегося в заключении в 1939-1943 годах, до расстрелянного в 1938-м Бориса Корнилова. Кто бы ни был автором песни, но по своему настроению она точно из конца 1930-х. Скорее всего, тогда и была написана. А если позднее, то все равно отразила дух именно той эпохи, потому как в 1940-х блатные песни стали другими.
Меня лично в «Ванинском порту» больше всего тронули два куплета. Из середины:
Не песня, а жалобный крик
Из каждой груди вырывался.
Прощай навсегда, материк,
Ревел пароход, надрывался.
Эй, критики и буквоеды, ничего не хочу слышать о «плохих» глагольных и однокоренных рифмах «вырывался – надрывался»! «Прощай навсегда, материк», – это расставание с большой землей и одновременно с обычной, но столь огромной человеческой жизнью. Можно кричать, как угодно, петь хоть тенором, хоть басом, все безнадежно – грань перейдена. Настоящее отчаяние, которое и мастер мог бы выразить с нарочитой примитивностью формы, понимая, что предельная четкость передачи внутренних переживаний важнее ученических правил стихосложения… И заключительный куплет:
Я знаю, меня ты не ждешь
И писем моих не читаешь.
Встречать ты меня не придешь,
А если придешь – не узнаешь.
Слова надломленного человека, обращенные, скорее всего, к любимой. На самом деле, из контекста песни непонятно, кому они адресованы – хоть другу детства, хоть родной матери. Человек не придет встречать – и все! А если вдруг столкнется с некогда дорогой сердцу душой, не узнает своего ближнего за искореженным внешним видом и новыми повадками из неволи.
Эмигранты, давно находившиеся за рубежом, даже такие талантливые, как Александр Вертинский и Петр Лещенко, естественно, не могли до конца прочувствовать нерв эпохи, пришедшей в Советский Союз в 1930-1940-х. Симптоматично, что именно Великая Отечественная приблизила обоих к советскому слушателю.
Вертинский, еще с 1930-х обращавшийся в советские представительства с просьбой разрешить вернуться в СССР, в конце марта 1943-го отправил письмо Молотову, в котором писал: «Жить вдали от Родины в момент, когда она обливается кровью, и быть бессильным ей помочь – самое ужасное». Собственно говоря, иного и нельзя было ожидать от автора песни «То, что я должен сказать»:
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть не дрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой…
Произведение посвящено гибели трехсот московских юнкеров, изо всех своих мальчишеских сил противившихся Октябрьскому перевороту. В этой песне Вертинский скорее за белых, чем за красных. Но главное для него было то, что эти искренние, брошенные кем-то на амбразуру войны молодые люди погибли напрасно – они ничего уже не могли изменить. Есть легенда, что чекисты вызывали Александра Николаевича для объяснений по поводу этой песни. Тот ответил, что ему не могут запретить жалеть погибших юношей. Поэту и певцу де возразили: «Надо будет, и дышать запретим!»
Вертинский был подлинным гуманистом, переживающим за судьбы всех без исключения людей, но еще и патриотом России, для которого будущее страны оказалось важнее того актуального факта, что за политические силы ее возглавляют. И в суровом ноябре 1943-го, когда исход войны еще не был предопределен, он получил разрешение от сталинского правительства и вернулся в Москву с женой и трехмесячной дочерью. Ездил по фронтам, исполнял прекрасные патриотические песни, а после войны в его репертуар затесалась (по меркам того времени, должна была затесаться) и песня, посвященная «отцу народов»:
Чуть седой, как серебряный тополь,
Он стоит, принимая парад.
Сколько стоил ему Севастополь!
Сколько стоил ему Сталинград!
При всей моей нелюбви к «отцу народов» (не только идеологической, но основанной также и на судьбах моих близких – см., например, «Сто лет в России» Саши Кругосветова), я бы не стал осуждать Вертинского за эту песню. Александр Николаевич за границей жил более чем сносно, в Советский Союз поехал не из желания прокормиться. Прошло столько времени, в нашем сегодня нет смысла вникать, сколь искренним был Вертинский, говоря о тиране. Важнее то, что музыкант не мыслил себя вне Родины и вернулся при первой возможности – даже в ее самые трудные годы.
С Вертинским вернулись и некоторые образцы арестантской песни. «Каторжная», самая знаменитая из них, была написана на стихи Сергея Есенина:
Я и сам, хоть я большой и нежный,
Хоть я сердцем чист,
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист.3
Впрочем, разумеется, это были слова из безвозвратно ушедшей эпохи. То же можно сказать и относительно песен Петра Лещенко. Известная большинству из нас, да и многим иностранцам,4 песня «Чубчик» в его исполнении стала подлинным хитом XX века. И до сих пор ее перепевают популярные исполнители шансона, эстрадной музыки и даже русского рока. Сразу после Великой Отечественной войны пластинки с записями песен Лещенко хлынули в Советский Союз в качестве трофеев.
Судьба Петра Константиновича сложилась иначе, чем у Вертинского. В СССР Лещенко не стремился. Более того, служил при штабе румынских войск в тот период, когда те воевали против нашей страны. Правда, на какой-то чисто формальной должности, а затем и вовсе заведующим офицерской столовой. Зато с сентября 1944-го, после входа в Бухарест Красной армии и объявления Румынией войны гитлеровской Германии, Лещенко давал концерты в госпиталях, воинских гарнизонах и офицерских клубах именно для советских солдат.
В послевоенной социалистической Румынии Петр Лещенко выступал в кафе и кинотеатрах в Бухаресте. И уже писал письма Сталину и Калинину с просьбой вернуться в Советский Союз, но в 1951 году был арестован, а в 1954-м умер в румынской тюремной больнице Тыргу-Окна – сбившийся с пути, запутавшийся творческий человек, чья судьба сложилась несправедливо трагично. Осуждать я бы его тоже не стал, но судьба Вертинского мне, сыну фронтовика, конечно, ближе.
И Вертинский, и Лещенко помогли русской арестантской (впоследствии – блатной) песне зазвучать едва ли не по всему миру, но к послевоенным годам эти исполнители уже выпадали из жанра, который продолжал свое развитие по собственным законам.
Наступила иная эпоха. Ее скорее отразили «Шаланды, полные кефали…» в исполнении Марка Бернеса – песня, написанная композитором Никитой Богословским на слова Владимира Агатова и прозвучавшая в фильме 1943-го «Два бойца». Песню полюбили и «блатные», и обыватели, и весьма далекие от криминала граждане. В ней уже не было откровенно озвученных тем воли и неволи, идущих из прошлых десятилетий. Разве что противопоставление обывательского и некоего «отвязного» образа жизни угадывалось в словах «И все биндюжники вставали, когда в пивную он входил». Согласитесь, звучит совсем не так, как если б было спето: «Все партработники вставали, когда в профком он заходил». «Шаланды…» – одна из песен, ставших прологом к шедеврам бардов 1960-х, в творчестве которых блатная лирика неожиданно соединилась с военной, бытовой и даже гражданско-патриотической. Однако перед тем, как это состоялось, была еще одна важная страница блатной песни – послевоенная. О ней мы поговорим в следующем очерке.
1. Автор текстов песен «Вася-Василек» («Что ты, Вася, приуныл, голову повесил…»), «Хороши весной в саду цветочки», «Краснофлотский марш». Алымову принадлежит также литературная обработка песни «По долинам и по взгорьям», написанной П. С. Парфёновым.
2. По просьбе Утесова к песне был написан абсолютно новый, нейтральный текст, который подсунули цензорам из реперткома. Чиновники в тексте романса «У окошка» не заметили подвоха и допустили «романс» к исполнению. «Мурка» вновь зазвучала с эстрады.
3. У Есенина немного иначе:
«Я одну мечту, скрывая, нежу,
Что я сердцем чист.
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист».
4. В англоязычной Википедии есть отдельная страница: https://en.wikipedia.org/wiki/Chubchik_(song)
