Поэтому смелое прочтение античной комедии режиссером греческого происхождения Василиосом Самуркасом, выпускником ГИТИСа, уже само по себе интригует. Его работа, похоже, не просто "адаптация классики", а вызов «умному зрителю», многослойное театральное высказывание.
Напомним сюжет. В его центре – история бога Диониса, разочарованного состоянием современной афинской сцены. В поисках вдохновения он отправляется в царство мертвых, чтобы выбрать лучшего трагического поэта и вернуть его на землю. Дионис верит, что миру вновь необходимы сильный голос и истинная поэзия. Там, в Аиде, разворачивается поединок между Эсхилом и Еврипидом, весьма напоминающий современные рэп-баттлы.
Фото П. Капица
Так режиссер расширяет границы античного сюжета, поднимая волнующие вопросы современности.
Возможно ли сегодня появление поэтов масштаба Эсхила или Пушкина?
Имеет ли поэзия национальную принадлежность?
Что остается от искусства в век стремительной повседневности?
Эти вопросы, возможно, не кажутся первостепенными для жителей Кузьминок, равно как и наряды персонажей (греческие хитоны). Тем не менее, режиссер настаивает на их жизненной важности, считая, что спектакль призван побудить зрителя задуматься: есть ли в нашей жизни место поэзии, или ее уже поглотила грубая реальность?
Фото П. Капица
Безусловно, особую прелесть постановке придает тот факт, что ее создал выходец из Греции, нашедший в России свою творческую ниву.
- Мои "Лягушки" – отмычка, – поясняет режиссер. – Она открывает дверь в общий для всех Аид. "Аид" по-гречески буквально значит "Невидимый", "Безвидный", а значит, это не только мир, в котором обитают ушедшие от нас. Это — мир, где живут тени вещей; это мир смыслов, памяти, языка. "Лягушки" открывают дверь в мой собственный мир — в мой Аид, где сосуществуют две прекрасные отчизны.
Фото П. Капица
Василиос Самуркас в спектакле "Лягушки" тоже выходит на сцену. Как и другие актеры, он блестяще справляется с многоплановыми ролями, мгновенно перевоплощаясь из одного персонажа в другой. Например, режиссер играет в постановке и Не Поэта, и Марию Каллас, и Греческого сына. Скорость, с которой артисты меняют образы, остается загадкой – Евгений Гомоной, к слову, исполняет сразу четыре роли. Фантасмагория смен персонажей под четкие ритмы оркестра МГТ (композитор – Теодор Абазис) вызывает ассоциации с иным жанром. Его тонко подметил худрук театра Сергей Безруков, чей закадровый голос озвучивает Гомера.
- По сути, перед нами древнегреческое кабаре с чертами русского психологического театра, — характеризует постановку Безруков.
Это определение точно передает жанровую сложность спектакля. Аутентичность усиливается за счет греческой речи с переводом на "бегущей строке", а также пластических этюдов "мертвых вдов" (постановщик пластики – Мария Шмаевич). Неоновые элементы подчеркивают современность постановки, раскованные девушки-лягушки в балетных пачках символизируют земные страсти, а появление неожиданных персонажей — таких, как Мария Каллас или Александр Пушкин, создает атмосферу озорной игры и иронии, отчасти напоминающей Comedy Club.
Фото Г. Фесенко
Эксперимент? Безусловно. Так считает и художественный руководитель театра.
- "Лягушки" Самуркаса – безусловно, экспериментальный спектакль, но это очень важный опыт для Губернского театра, – говорит Сергей Безруков. – Интересно, что древнегреческую комедию ставит молодой греческий режиссер. Мне кажется, это уникальный шанс приблизиться к первоисточнику, рассказав при этом классический сюжет современным театральным языком.
Этот "современный язык" передает и сценография, отличающаяся минимализмом при сильном выразительном потенциале. Художник-постановщик Сергей Илларионов представил Аид как двухъярусное пространство, выполненное в черно-красной гамме. Оно соединено эскалаторами, которые никогда не функционируют, и освещенными порталами, ведущими в никуда.
Фото Г. Фесенко
Такой машинный Аид символизирует царство абсурда, где обнажается истинная природа всего сущего и каждого персонажа. Здесь суровый Харон (Алексей Веретин) переправляет новоприбывших через Стикс на футуристичном водном мотоцикле. Эсхил (Игорь Назаренко) и Еврипид (Евгений Гомоной) состязаются в мастерстве поэтического слова, а в роли секунданта на этом литературном поединке неожиданно выступает Александр Сергеевич Пушкин (снова Алексей Веретин).
Фото П. Капица
Но главный герой здесь все-таки Дионис: божество виноделия, театра и экстатических состояний, покровитель искусств и, что немаловажно, пограничных состояний. Версия Диониса, представленная Олегом Курловым, далека от величия — оценивая стихи, он предстает, скорее, как ироничный обыватель: капризный, трусливый и ограниченный. Парадоксально, но именно этот образ отражает современного зрителя, который жаждет "великого искусства", но при этом страшится глубины и рефлексии. Образ Диониса подчеркивает, что в современном мире не существует абсолютных "богов"-творцов, все авторитеты относительны.
Основной конфликт истории — противостояние двух титанов греческой драматургии, Эсхила и Еврипида, перед тщательным, хотя и предвзятым, судом Диониса. Эсхил, в версии Игоря Назаренко, предстает как основоположник трагедии, творец монументальных постановок, затрагивающих глубокие моральные дилеммы. Он символ преемственности, высокого искусства, непреходящих ценностей и гражданской ответственности. Эсхил отстаивает позицию, что искусство призвано воспитывать, возвышать и говорить о вечном.
Фото П. Капица
Его оппонент, Еврипид, в исполнении Евгения Гомоноя, олицетворяет более новаторский подход. Этот драматург "гуманизировал" трагедию, сосредоточившись на психологизме, реалистичных деталях и переосмыслении мифологических сюжетов. Он выражает дух современности, эксперимента и творческой свободы. Еврипид отстаивает право искусства быть многогранным, непрямолинейным и вызывающим. Он видит человека как существо противоречивое, а жизнь — как палитру оттенков, а не черно-белую схему. Еврипид утверждает самоценность поэзии, даже когда она не предлагает окончательных ответов, а, по современным меркам, "пробуждает сознание".
Спор между Эсхилом и Еврипидом составляет ключевой философский конфликт постановки. Какова же истинная роль искусства: следовать традиции или идти на эксперименты? Воспитывать или познавать? Должна ли поэзия транслировать готовые истины или лишь отражать действительность? Быть доступной всем или рассчитанной на узкий круг ценителей?
Каков итог этого противостояния? Бог-конформист Дионис находит трагедии Эсхила более глубокими и отдает им свое предпочтение.
Фото Г. Фесенко
Курьезно, что в спектакле Игорь Назаренко воплощает сразу двух персонажей: и Эсхила, и Ксанфия, раба Диониса. Этот комический персонаж, по сути, антипод возвышенного Диониса, олицетворяет народную мудрость, здравый смысл и приземленность. Ксанфий иронично относится к высокомерию Диониса, буквально сбивая его с небес на землю. Через его реплики зритель осознает тщетность претензий "элиты" на исключительность — это делает Ксанфия символом самого зрителя, готового смеяться над "высоким искусством".
Другой ключевой фигурой является Харон, лодочник, переправляющий души через реку Стикс (Алексей Веретин). Он выступает в роли стража, отделяющего реальный мир от мифологического. Его появление сигнализирует о переходе от обыденности к волшебному. Харон олицетворяет концепцию ВРЕМЕНИ, напоминая, что искусство является средством преодоления времени и установления связи с прошлыми поколениями.
Мощную эротичную энергетику в ткань спектакля привносит "боевой отряд" плакальщиц – раскованных и соблазнительных. Их присутствие разбавляет высокие философские понятия, придавая действию особенную глубину. Напомним, что в древнегреческих погребальных обрядах эти "ритуальные вдовы" занимали особое место. Их скорбные, но яростные песнопения служили мостом между прошлым и настоящим, напоминая о неразрывной связи искусства и ритуала. Подобно Дионису, они пребывали на границе бытия — между жизнью и смертью, обыденным и священным. Их появление на сцене напоминает: театр — это не просто зрелище, а сакральное действо, позволяющее прикоснуться к вечности. Однако этот коллективный образ воплощен с элементами гротеска и иронии — так подчеркивается разрыв между древней традицией и современным восприятием.
Фото Г. Фесенко
В финальной части постановки появляются фигуры из разных эпох. Мы вдруг видим певицу Марию Каллас и Пушкина, облаченного во фрак и огромный цилиндр. Последний предстает не как историческая личность, а как воплощение культурного мифа – обобщенный образ "великого поэта". Его появление нарушает хронологический порядок, сталкивая античный мир с русской классикой.
Этот сознательный анахронизм служит инструментом иронии. Ироничный Пушкин в "Лягушках" — не попытка высмеять поэта, а игра с его знаковым образом. Через гротеск и анахронизм спектакль демонстрирует, как культура формирует «иконы», подтверждает вечность споров о сущности искусства и напоминает: театр — это пространство свободы, где даже Пушкин может предстать в комическом свете.
Суть этих образов – в универсальности искусства. Пушкин и Каллас символизируют поэзию и музыку, способные преодолевать временные рамки. Их появление свидетельствует о непреходящем характере спора между Эсхилом и Еврипидом, который находит отражение в каждой новой эпохе. Внезапное появление "чужеродных" фигур разрушает иллюзию и подчеркивает условность театрального искусства.
Но это лишь один из смыслов. Для чуткого зрителя спектакль открывает их множество. Например, переплетение смерти и смеха — сочетание, которое может показаться неожиданным и даже кощунственным.
Спектакль, по сути, мета-театр, то есть постановка о самом театре. Он требует внимательности к подтекстам и отсылкам, интеллектуальной вовлеченности — чтобы постичь многогранность концепции, а также готовности к экспериментам с тонким, гротескным юмором и символическими образами. Здесь эмоции и интеллект гармонично сочетаются, как это было присуще античному театру: эмоциональное сопереживание сменяется размышлениями, побуждая задуматься о месте поэзии и искусства в современном мире, о связи различных культур и эпох, о живой, человеческой поэзии — в отличие от той, что создана ИИ.
Если вы готовы к работе с "естественным интеллектом" – вам сюда: в Кузьминки, в МГТ.
