Спектакль "Женщины Есенина" с точки зрения капельдинера

Постановка Галины Полищук, основанная на книге Захара Прилепина, работает с несколькими эпизодами жизни Сергея Есенина с его женщинами (это важное уточнение): Анна Изряднова, Зинаида Райх, Айседора Дункан, Софья Толстая, Галина Бениславская и мать поэта Татьяна Фëдоровна Титова – именно с них и начинается спектакль! Первая сцена – похороны Сергея Есенина: Татьяна Фёдоровна (в исполнении Екатерины Стриженовой) с аляповатым, не то нижегородским, не то рязанским, акцентом обвиняет Зинаиду Райх (в исполнении Алисы Гребенщиковой) в смерти сына, на что та надрывисто отвечает: "ЭТО ВЫ ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ!" С этого момента спектакль делится на две параллельные истории: Есенина и Татьяны Титовой.

Основную проблему спектакля мы обозначили, как “слишком стремительное повествование”, которое как бы даже сценически обосновано режиссёром, его игрой со временем (в спектакле есть зрелищные сцены с использованием слоу-мо и ревёрса), но мы не понимали, для чего принесена такая жертва, потому что никто, а в особенности главный герой (в исполнении Андрея Вешкурцева) не проходит определённый путь, но сюжет как бы врезается и проносит ошарашенных персонажей по себе.

В третьей сцене (первое появление героя) Серёжа знакомится и сходится с Анной Изрядновой по причине того, что она не такая, как остальные, которые "за глаза называют заоблачным херувимом"; в следующей у них рождается сын Юра, Есенин посвящает ему стихотворение, не выдерживает бытовой жизни (трюк со стиркой рубашек) и уезжает работать над стихами – это вся сюжетная линия Анны Изрядновой (следующее и последнее появление через полтора часа в истории Татьяны Титовой, которая будет говорить ей, что она единственная, кто могла позаботиться о Есенине). Подобная судьба у львиной доли персонажей: Алексей Ганин, Александр Кусиков, Анатолий Мариенгоф, Софья Толстая – привязанных к определённым локациям и служащих функцией обозначать этапы жизни поэта.


Фото: https://s.afisha.ru/mediastorage/3e/60/cb10b6cf18b84ae0bf441cc4603e.jpg

Трудно абстрагироваться от психологизма (точнее, его отсутствия) и начать получать удовольствие только от визуальной составляющей из-за наличия истории Татьяны Титовой, которая не любила отца Есенина и "нагуляла" ребёнка на стороне; подразумевается, что режиссёр ищет проблему недоверия к женщинам в детстве поэта (есть сцены, когда Сергей Есенин вспоминает историю матери и ставит её в укор своим жёнам). Но после вывода вышесказанного о "развитии героев" перед нами оказывается жестокий парадокс: психологическая драма без живых героев (психологизма). Эта неопределённость вызывает понятный дискомфорт, тем более в спектакле много того, что появляется один раз и забывается, как, например, трюк с закадровым голосом в первом акте, который для чего-то декламирует философские размышления поэта о женщинах и мужчинах, но полностью игнорируется во втором акте. Финал также вызывает вопросы, так как для чего-то ломает четвёртую стену, и герой обращается к зрительному залу (в первый и последний раз!). И, наверное, правильно, что мы с командой диагностировали “плохость” постановки.

Но в какой-то момент я осознал, что любое публичное мероприятие – для людей лишь повод побыть вместе; родственники и приятели общаются друг с другом, радуются, смеются, невзирая на то, насколько удачно "празднество". После этого я иначе смотрел на этот спектакль, так как видел довольные лица зрителей, общался с ними и спрашивал: "Что вам больше всего понравилось?". И, наверное, мне, капельдинеру, сидящему на самом последнем ряду и выскакивающего из зала за пять минут до антракта, не понять того таинства, которое действительно происходит во время постановки.

Может, суть критики сегодня – это предложить код, с помощью которого можно получить удовольствие от спектакля? Если так, то в "Женщинах Есенина" очень красивая и атмосферная сценография (художник-постановщик Айгарс Озолиньш), лёгкая и образная хореография (хореограф Анастасия Кадрулева), смелая игра со светом (художники по свету: Сергей Васильев, Алексей Наумов): всё говорит о том, что перед нами визуальная работа, которая как бы и рифмуется с имажинизмом, то есть с представлением о Есенине. Весь структурный алогизм объясняется этим подходом, поэтому в спектакле много трюков: Корова из сохнущей на верёвке одежды (оригинал/идея принадлежит художнице Хельге Штенцель), безголосые девушка с баяном и девушка с берёзой (по всем канонам Римаса Туминаса), чьи смыслы режиссёр нам раскрыла: "Берёза – это деревня, Баян – это город", – и многое другое. Даже несвязный финал под этой призмой как-то по-другому начинает восприниматься: внешне бессмысленный монолог о перчатке, которая появляется только в этот момент, заканчивающийся фразой "теперь-то я знаю, чья эта была перчатка". Возникают вопросы: "Так чья эта перчатка?", "К чему она вообще?", "Весь спектакль ни слова о перчатке, а главный герой наконец-то понял, чья она. Как? Зачем?". А может быть, в этом и суть? Что финал – буквально риторический ответ, который герой даёт вместе со зрителем, соглашаясь с каждым кто под конец мысленно восклицает: "Так вот о чём постановка!". "Да, об этом, что бы это ни было", – говорит режиссёр. Может, мы сейчас прослеживаем становление новой поэтики массового искусства? Если да, то образованным людям/специалистам следует с большей любовью и вниманием отнестись к работе их братьев. А если всё же нет, и я не прав, а спектакль просто рассчитан на то, чтобы зарабатывать, то даже так: Людям следует с большей любовью и вниманием отнестись к работе своих братьев, ибо в этой цеховой дружбе и прослеживается "Вселенское братство людей".