Потом, изданная под вошедшим в историю литературы заглавием "В окопах Сталинграда", эта повесть выдержала десятки изданий суммарным тиражом четыре миллиона экземпляров, переведена была на 36 языков. По всеобщему признанию, она стала родоначальницей литературного направления, окрещенного "лейтенантской прозой", в которой прошедшие войну люди писали об этой войне — честно: Астафьев, Бондарев, Бакланов, Быков Василь, Богомолов, Адамович Алесь, Окуджава…
Повесть вышла прямо месяц в месяц с разгромным постановлением ЦК о журналах "Звезда" и "Ленинград", уничтожавшего
Зощенко и
Ахматову. Но вот, кого хочу, того караю, а иного — милую: говорят, "сам" вписал фамилию Некрасова в список лауреатов Сталинской премии (второй степени) за 1946 год.
Денежное выражение премии лауреат потратил не на парчу и не танк — на коляски для фронтовиков-инвалидов.
Наверное, какое-то время лауреатский значок служил Некрасову индульгенцией. Но слишком прямого и честного Виктора Платоновича долго, долго терпели. Он Бабий Яр для властей открыл и дом Турбиных — его в ответ называли "туристом с тросточкой", долбали, не печатали. Шестидесятые, семидесятые… И, наконец, обыск в квартире, задержания милицией, исключение из партии и союза писателей… Эмиграция и последнее упокоение на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.
Как и все хорошее, он вернулся в перестройку — до того был полностью изъят. Я его прочел только тогда – раньше ведь негде было: и "Киру Георгиевну", и "Маленькую печальную повесть" и "Мраморную пыль". А "В окопах Сталинграда" тогда же – не стал. Потому что, грешным делом, думал: что может написать даже самый тонкий и чуткий автор под такой железной пятой – в 1946 году?
И только лет семь назад взошёл к этим "Окопам". И не пожалел ни разу, что взялся. Потому что Время – временем и Обстоятельства – обстоятельствами. А талантливый и честный человек все равно отыщет слова.
Далеко ходить не надо, вот моя любимая 69 страница. Как на подбор – маленькая пауза в войне, прошло тягостное отступление, впереди – затяжные бои. Короткий перерыв в полумирном пока Сталинграде. Не удержусь и перепишу почти всю:
"…Улица сворачивает вправо, вниз к мосту. Мост широкий, с фонарями. Под ним несуществующая речушка. У нее пышное название – Царица. Виден кусочек Волги – пристани, баржи, бесконечные плоты. Мы сворачиваем еще вправо и подымаемся в гору. Мы едем к сестре бывшего Игорева командира роты в запасном полку. "Золото она, а не женщина – сами увидите".
Останавливаемся у одноэтажного каменного дома с обвалившейся штукатуркой и заклеенными крест-накрест бумажными полосками окнами. Белая глазастая кошка сидит на ступеньках и неодобрительно осматривает нас.
Игорь исчезает в воротах. Через минуту появляется – веселый, без пилотки и в одной майке.
- Давай сюда, Седых, заводи! - и мне на ухо, - все в порядке. Как раз к завтраку попали.
Маленький уютный дворик. Стеклянная веранда с натянутыми веревочками. На веревочках что-то зеленое. Бочка под водосточной трубой. Сохнет белье. Привязанный за ногу к перилам гусь. И опять кошка, на этот раз уже черная, моется лапкой, нас зазывает.
Потом мы сидим на веранде, за столом, покрытым скатертью, и едим сверхъестественно вкусный суп из фасоли. Нас четверо, но нам все подливают и подливают. У Марьи Кузьминичны огрубевшие, потрескавшиеся от кухни руки, но фартук на ней белоснежный, а примус и висящий на стене таз для варенья, по-видимому, ежедневно натираются мелом. На макушке у Марьи Кузьминичны седой узелок, очки на переносице обмотаны ваткой..."
Ну чудо же!
