***
Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
***
В разудалые 90-е, когда большинство СМИ не стыдилось собственной желтизны, в одной из газет мне попалась статейка с обвинениями Всеволода Иванова в отцеубийстве. На деле, конечно, то был несчастный случай и стрелял в отца не писатель, а его брат. Тема заслуживает отдельного разговора – и не ради «жареных» деталей, а чтобы хоть немного почувствовать дух эпохи. Тем более даже сталинское прозвище Коба заимствовано из романа с провокативным названием «Отцеубийца».
Конфликт отцов и детей… Вспомним окончание лермонтовского стихотворения «Дума»:
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.
В России к началу 1860-х противоречия между прошлым и будущим в обществе становились непримиримыми, что блестяще раскрыл Тургенев в «Отцах и детях». Писатель явно оказался на стороне старшего поколения, но публицист и критик Дмитрий Писарев вынес из книги прямо противоположные выводы: «Базаров не оплошал, и смысл романа вышел такой: теперешние молодые люди увлекаются и впадают в крайности, но в самих увлечениях сказываются свежая сила и неподкупный ум; эта сила и этот ум без посторонних пособий и влияний выведут молодых людей на прямую дорогу и поддержат их в жизни». Вот и эти замечательные русские литераторы оказались по разные стороны баррикад войны поколений…
На Руси испокон веков говорили: «царь-батюшка». В марте 1881-го дошло и до отцеубийства в расширенном понимании этого слова: бомбисты-народовольцы убили Александра Второго – произошло сакральное событие, предопределившее, вероятно, конец монархии в России.
Оставался еще один старец – тот Отец, что где-то на небесах обретался. Возможно, трагедия нашей страны на рубеже веков во многом объясняется тем, что в сердцах многих молодых людей Отец небесный скончался как раз в тот переходных период. Даже в сердцах семинаристов, будущих служителей Божьей церкви. Так, еще в 1893-м псковский семинарист Владимир Гиацинтов бросился с ножом на обер-прокурора Святейшего синода Константина Петровича Победоносцева. Покушение тогда не увенчалось успехом, но в дальнейшем участие в революциях учеников духовных заведений стало обычным делом.
Даже будущий основатель ЧК Дзержинский во время учебы в гимназии искренне веровал в Бога и чудесно преуспевал в Законе Божьем, мечтая стать семинаристом и католическим священником, но мать, пусть и с огромным трудом, все-таки отговорила его.
Да что Дзержинский! Сталин и многие однокашники его по Тифлисской духовной семинарии впоследствии тоже стали видными революционерами. Писатель и историк Эдвард Радзинский так объяснял этот распространенный парадокс: «Семинаристам легко усваивать марксистские идеи: жертвенное служение нищим и угнетенным, презрение неправедному богатству, обещание царства справедливости с воцарением нового мессии – Всемирного пролетариата – все это отчасти совпадало с тем, что было посеяно религиозным воспитанием. Отменялся только Бог».
В те юные годы Иосиф Джугашвили взял псевдоним Коба в честь героя романа Александра Казбеги «Отцеубийца». «Все правильно: он восстал против Отца, – писал Радзинский в книге “Сталин. Жизнь и смерть”. – Именно в это время он и убил в себе Отца».
Восстал против Отца небесного? Возможно. Но Коба из книги Казбеги отцеубийцей в буквальном смысле все-таки не был – злодеем оказался другой человек. А Коба в том произведении – грузинский Робин Гуд, восставший против окружающей несправедливости и порядков, заведенных Отцами. И… бесстрашно грабивший богатых – вот это как раз было точно! И, видимо, вполне в характере юного Сосо!
Стремление подобных семинаристов и прочих низвергателей Отцов к светлому будущему под сенью пролетарской диктатуры почему-то напомнило мне Крестовый поход детей 1212-го в изложении Марселя Швоба. И те, и другие искатели утопических идеалов погибли в череде последующих трагических событий, а первые – еще и во взаимном уничтожении. Разница лишь в том, что сокрушители устоев образца 1917-го сумели втянуть в черную воронку на восемьдесят с лишним лет огромную страну и наш талантливый народ, имеющий многовековую историю научных, культурных и героических достижений.
Вернемся к Всеволоду Иванову. Насколько мне удалось разобраться, писатель все же не убивал отца.
«За годы войны возле Талицкой развелось много дикой птицы, – вспоминал Всеволод Вячеславович. – Я стрелял уток, мой брат Палладий ощипывал их, мать жарила, отец занимал меня разговорами… Однажды утром я отправился на охоту. Кем-то напуганная дичь близко не подпускала, пришлось много ходить. От усталости, по-видимому, забыв вынуть из ружья патрон, я, войдя в дом, поставил ружье в углу классной комнаты, где отец, сидя ко мне спиной, давал урок французского языка гимназисту, сыну станичного атамана. Затем пошел на крыльцо умыться.
Мой брат Палладий, изнуренный частыми припадками малярии и потому не все ясно соображавший, почему-то решил, что щелк курка испугает и моего отца и гимназиста. Шутя, он поднял ружье – и выстрелил. Весь заряд попал моему отцу в шею. По странной случайности сидевший рядом гимназист не был ранен. Когда я прибежал со двора, отец был уже мертв».
Сын писателя Вячеслав Всеволодович говорит о Палладии более откровенно: «А дядя мой – он имел странное имя Палладий, – по-видимому, был не вполне развитый, ну, умственно слабый. И официальная версия, что он застрелил своего отца случайно, разбирая ружье…».
Разбирая ружье, решив пошутить, а то и какие-то голоса нашептали Палладию выстрелить… Все могло случиться. В рассказе 1921 года «Отец и мать» у Всеволода Иванова я нашел пронзительные строки о том, что было дальше:
«Позже брат сидел на корточках в кухне и чистил для поминок изюм. Когда я заходил в кухню, он предлагал:
– Всеволод, надо изюму, вот крупнеющий, а?..
Утки, застреленные мною, тоже пошли на помин. Ели их чубастые казаки, грозили самосудом и, крестясь с матерками, отворачивались от прелого смешка Палладия».
Такое вряд ли можно придумать. Это пережитое…
После поминок гимназист дал показания, что писателя при выстреле в комнате не было, что стрелял Палладий, но станичники, вспомнив службу Всеволода Вячеславовича в Красной гвардии, поспешили объявить его отцеубийцей и заперли в станичном правлении.
О своем побеге Иванов подробно говорит как в эссе «История моих книг», так и в рассказе «Камыши». А сын писателя Вячеслав Всеволодович добавляет интересную деталь, отсутствующую в редакции произведения от 1974 года: «И замечательный отцовский рассказ “Камыши” про то, что над ним собираются устроить суд Линча, а он забрался в пруд и дышит через ствол… У камыша такой толстый ствол, можно находиться внутри воды и дышать через камыш. И вот его ищут по всему селу, им не приходит в голову, что отец прячется в воде. А ночью он бежал из села».
В доступном мне тексте нет упоминаний о камышинке, через которую беглец дышал. Возможно, они были в ранних версиях произведения. Предполагаю, писатель сообщил об этом сыну, но сознательно не ввел этот эпизод в рассказ. Так или иначе, но о своих переживаниях во время побега писатель рассказывал эмоциональнее и полнее, чем о гибели отца. Не это ли уже косвенное подтверждение, что стрелял не он? Иначе либо настойчиво старался бы себя обелить, либо завуалировано каялся. Еще более важным доказательством невиновности писателя является сохранение в последующем близких отношений с матерью. И самое главное: Всеволод Вячеславович назвал своего сына Вячеславом в честь деда. Ни один виновный человек не захотел бы такого постоянного напоминания о своем преступлении!
И все-таки довольно странно, что смерть отца не стала для писателя главной трагедией тех дней. В рассказе «Отец и мать» мы найдем ответ и на этот вопрос: «Семь лет не видал я отца и летом 1918 года увидал. Вышел он за школьную ограду встречать меня, загорелые губы улыбнулись над худым, костлявистым телом. Жалобно потрогал на мне штаны из мешка и заплакал… А у меня в мозгу не он, и нет радости. Помню последний день перед бегством из Омска: шли подводы с телами убитых по пыльным, душным улицам; я насчитал их семьдесят и ушел».
Возможно, Всеволод Иванов, покинув отчий дом в четырнадцать, постепенно утрачивал связь с родителями. Его отец оставался убежденным монархистом правых взглядов, а писатель видел, как его товарищей сотнями убивали белые. Так бывает: после пережитых трагических событий даже близкие люди могут стать чужими. В какой-то мере отец умер для Всеволода Вячеславовича еще до своей настоящей смерти.
Ситуации, когда отцы и дети стреляли друг в друга, даже в те жестокие годы случались, видимо, не часто. И, если авторы книг или фильмов заостряют наше внимание на подобных случаях, то это скорее поиск яркого образа, некого символа. Символ, конечно, верный и точный, поскольку катастрофический разрыв между поколениями действительно символизировал жестокое отцеубийство. Вероятно, в какой-то степени оправданное логикой исторического процесса, но от этого не менее печальное.
