Нить Ариадны для скульптора Григорьева

Сегодняшний Крым трудно представить без работ скульптора Анатолия Григорьева. Среди них знаменитые памятники Александру Пушкину в Феодосии, Максимилиану Волошину в Коктебеле и бюст профессора Терентия Вяземского на Карадагской биостанции. Однако судьба Анатолия Ивановича не была беспечальной – как, впрочем, у многих творческих людей его поколения. На нее наложили тяжелый отпечаток война и ГУЛАГ. И тем не менее скульптор сумел сохранить юношеский задор в своих работах. А еще – пронести через всю жизнь любовь к прекрасной и талантливой, но лишившейся обеих ног жене Ариадне Арендт. Во время поездок в Крым мне, похоже, довелось однажды познакомиться с Григорьевым. Но, увы, в силу молодой легкодумности я упустил шанс поближе узнать выдающегося мастера. Попробую восполнить этот пробел на основе чужих воспоминаний, а заодно расскажу читателям об этом незаурядном человеке.

Как я уже отмечал в прежних очерках, одним из центров притяжения нашей компании была мастерская Якова Басова в Алупке. Анатолий Григорьев, как и Басов, принадлежал к тесному кругу советских деятелей искусства, беззаветно влюбившихся в Крым и успешно работавших там многие годы. Мне кажется, что во время одного из моих посещений дома из ракушечника – так иногда мы называли мастерскую Басова – хозяин познакомил меня с Анатолием Григорьевым. Но молодость есть молодость. Звезда Алупки, очаровательная Ирина, приемная дочь Якова Александровича, другие звездочки меньшей яркости, бурление юной крови, фантастическая красота Крыма и многое другое затмевало для нас остальные впечатления. Эх, зря я не попробовал разговориться с Анатолием Ивановичем иначе, чем в рамках общих встреч… Ничего теперь уже не исправить. Но выдающийся мастер скульпторы однажды все-таки мелькнул в моей жизни, а его работы по-прежнему будут радовать всех, кто заглянет на лазурный полуостров!

Родился Анатолий Иванович 19 октября (1 ноября по новому стилю) 1903 года в купеческой семье Григорьевых в селе Гайны Пермской губернии. Его дядя Александр Леонидович был купцом 2-й гильдии, занимался лесозаготовками, торговлей, имел мельницу и пароходство. Скорее всего, отец будущего скульптора Иван Леонидович вел дела вместе с братом. Однако в официальных биографиях Анатолий Григорьев называл своего родителя простым лесничим – в советские годы быть родственником купца было опасно.  Хотя можно предположить, что уже в период юношеского становления Григорьев был достаточно советским человеком.

Все началось с маминых журналов мод. Пока мать-портниха шила одежду, маленький Толя дорисовывал на выкройках головы, руки и ноги. Потом, потеряв обоих родителей, учился в школе села Кудымкар. Анатолий с теплотой вспоминал эпизоды из своей кудымкарской жизни. Например, уроки Закона Божьего, на которых мальчики пели молитвы и вместо слов пасхального песнопения «И сущим во гробех живот даровав» выводили: «Большущий воробей живет во дровах».

В Кудымкаре же случилась и судьбоносная встреча: художник Петр Субботин-Пермяк, вернувшийся из Москвы, открыл художественную мастерскую, в которой Анатолий учился с 1921 по 1923 гг. Это стало первым шагом в большую жизнь. После подготовки в творческих мастерских Григорьев отправился в первопрестольную, ставшую к тому моменту главным пролетарским городом. Пасынок Анатолия Ивановича – Юрий Арендт – впоследствии так рассказывал об этом: «В 1922-м, когда всюду были разруха и голод, Толя и его кудымкарские друзья отправились на товарняках в Москву, чтобы продолжить учебу, но юношей с полдороги вернули обратно, едва не арестовав. Однако со второй попытки они добрались до столицы и поступили на Единый художественный рабфак[1]».

По окончании рабфака в 1925-м Григорьев поступил во ВХУТЕМАС, вскоре ставший ВХУТЕИНом – аббревиатуры-то какие! Ныне их вполне можно принять за ругательные слова. Но нет, тогда так было принято. ВХУТЕМАС расшифровывается как Высшие художественно-технические мастерские, а с 1926 года их реорганизовали во ВХУТЕИН – Высший художественно-технический институт. На живописное отделение мест не оказалось. «Иди на скульптора», – сказали ему. Судьба? И какая! Он попал на скульптурный факультет в звездный класс – его учителями стали Иван Ефимов, Вера Мухина, Михаил Родионов, Владимир Фаворский и Иосиф Чайков.

Ариадна Александровна Арендт, будущая спутница жизни Анатолия Григорьева, поступила во ВХУТЕИН в 1928-м. Она родилась в 1906 году в Симферополе в знаменитой крымской семье. Ее предок Николай Федорович Арендт лечил Пушкина после дуэли и спас ногу Лермонтову после травмы. Дед Ариадны, Николай Андреевич Арендт, был врачом, общественным деятелем и стал одним из основоположников российского планеризма – именно он ввел в обиход слова «авиация» и «авиатор».

Родители также избрали медицинскую стезю, но увлекались музыкой и живописью. Любовь к искусству зародилась в девочке с детства, которое она часто проводила в крымском имении Боран-Эли у своей тети Ариадны Николаевны и ее мужа, художника Михаила Латри, внука Айвазовского. Максимилиан Волошин дружил с Арендтами еще до Первой мировой и стал одним из творческих наставников талантливой продолжательницы этого рода. А в 1921-м поэт даже сумел спасти Софию Николаевну, маму Ариадны, вырвав ее из подвалов симферопольской ЧК. Именно от Волошина Ариадна восприняла философское отношение к жизни, которое позже помогло ей выстоять.

В Григорьеве Арендт сразу почувствовала близкого человека. «Толя был старше меня на курс, но мы очень подружились, – рассказывала она. – Мы жили в одном общежитии. Наша дружба началась с любви к животным. Я заметила, что он кормит птиц остатками пищи, которой тогда и людям не хватало».

Однако пламенное сердце Ариадны к тому моменту уже было занято другим талантливым скульптором – Меером Бенциановичем Айзенштадтом. Она вспоминала: «Когда мы учились во ВХУТЕМАСе, меня очень заинтересовала его “Обезьяна”, купленная впоследствии Третьяковской, и я с ним заговорила. Так мы познакомились. Мне было очень жаль этого человека. Он был одет как нищий, и когда я как-то пригласила его в театр, на нем вельветовая блуза типа толстовки оказалась совсем облезшей. Он получал стипендию и жил на нее, но стал часто приходить занимать у меня деньги. Стипендию получали нацмены, дети рабочих или сами рабочие, я же не подходила под эти рубрики. Приходилось без конца подыскивать работу в столе труда и работать теперь гораздо больше. Он говорил, что я единственный человек, понимающий его, что он еще таких не встречал».

В жизни иногда случается, что мы влюбляемся в тех, кого жалеем. Тем более что творчество Айзенштадта действительно было незаурядным. Известный советский и российский художник Юрий Савельевич Злотников, ставший одним из первых абстракционистов периода «оттепели», оценивал Меера Бенциановича как «уникального, абсолютно недооцененного скульптора», который «на единоличном опыте создал синтетический образ определенного настроения и мечты его эпохи».

Впрочем, говоря о работах первого мужа, Ариадна Арендт отмечала: «Его творчество очень неровно. Тут имеются и оригинальные, самобытные работы, и скучные натуралистические (более поздние) произведения, особенно заказные вещи, которые, впрочем, он почти никогда не доводил до сдачи в срок заказчику. Накапливались огромные долги. Требовали их оплатить, а он в свою очередь писал требования их аннулировать, что иногда и делалось».

Из этой цитаты можно сделать вывод, что для семейной жизни Айзенштадт, возможно, не слишком подходил. Совсем иначе Ариадна Александровна вспоминала о Григорьеве в то время: «…Ему дали мастерскую на Верхней Масловке, дом 1 (вместе с еще двумя скульпторами). Мне вместе с моим первым мужем скульптором Меером Айзенштадтом дали мастерскую в том же доме недалеко от них. Толя стал работать по договорам в “Парке халтуры без отдыха”, так мы называли “Парк культуры и отдыха”. Все же ему удавалось выкраивать время и для творческой работы».

Тем не менее Арендт поначалу воспринимала Григорьева лишь другом, а от Айзенштадта в 1934-м родила сына Юрия. Вскоре после этого она вернулась к работе на скульптурном комбинате. Словосочетание-то какое! Казалось бы, понятия «скульптура» и «комбинат» не совместимы. Но в сталинские, да и в более поздние советские времена такие учреждения являлись важным элементом тиражирования агитационных произведений для формирования единообразной официозной культуры. Естественно, для творцов работа на подобных комбинатах была ремесленничеством, а не искусством. Но это было компромиссом, позволявшим добывать средства для жизни и сохранять статус художника.

Вот только времени для создания настоящих, напрямую не связанных с соцзаказом скульптур и картин оставалось совсем мало. Даже с опозданиями на работу в сталинские времена было крайне строго – они подчас приравнивались к прогулу. В середине 1930-х за этим следовало увольнение с немедленным лишением продовольственных карточек и ведомственного жилья. А с начала 1940-х наказание и вовсе ужесточилось до исправительно-трудовых работ и тюремных сроков.

Однако и на том самом, более мягком этапе, в условиях тотального дефицита продуктов лишение карточек фактически обрекало на голод. А еще и оказаться на улице всей семьей…  Поэтому даже в день своих именин 1 октября 1936[2] года Ариадна Арендт сломя голову бежала на работу и «сама не поняла, как оказалась под колесами трамвая». В случившемся с нею вполне можно усмотреть сатанинские происки самого Воланда, именно в те годы посетившего, согласно Булгакову, столицу пролетарского государства. Как ни посмотри, 1936-й – вполне сатанинский год.

Она лишилась обеих ног и провела десять дней в коме в больнице. Но, едва немного восстановилась, начала лепить скульптурные портреты врачей и медсестер. Искусство помогло пережить трагедию. «Когда мне отняли ноги, и я проснулась после наркоза, первая моя мысль была: теперь я слабее, чем он (Айзенштадт, примеч. авт.), и теперь я могу его оставить», – напишет она позже о расставании с первым мужем.

К началу войны Арендт уже рассталась с Айзенштадтом. Григорьев стал ее спутником жизни. «Моя мама София Николаевна потеряла продуктовые карточки на несколько месяцев, и нас с шестилетним Юрой ждал голод, – вспоминала Ариадна. – Толя, узнав об этом, пришел к нам, поделился своими карточками и тем самым помог нам выжить».

«Они сошлись. Волна и камень», он – подвижный, неуемный, она – безмятежная, невозмутимая.

В московское ополчение Анатолия Ивановича не взяли из-за слабого зрения. Но вскоре младший лейтенант Григорьев начал работать на аэродромах и в воинских частях по своей специальности – лепил летчиков и артиллеристов, защищавших столицу. Он так рассказывал об этом:

«Стояли трескучие январские морозы. Носа не высунешь. Нам предоставили военный автофургон, в него погрузили скульптурные станки, глину, строительный алебастр, чемоданы с инструментом, выдали полушубки, валенки, ушанки. В нежилом доме на краю аэродрома были установлены станки и туда доставили материалы. Холодно, темно. Руки приходилось отогревать дыханием. Стекла очков замерзали. Я одновременно делал портреты героев Советского Союза В. Каменщикова и С. Ридного. Они по очереди садились около станка на табуретку и покорно позировали. Выносливые, терпеливые. А когда возвращались с задания, в нашу мастерскую врывались, как вихрь. Раскрасневшиеся, веселые. Помню, 7 февраля 1942 г. Ридный вернулся после вылета, в котором сбил “Юнкерс”. В этот день я закончил его портрет. Степан обрадовался: “Вот и у Вас победа. Давайте я распишусь на память”. Он взял стек и четко вывел на пьедестале бюста свою фамилию. А на следующий день я плакал от тяжелого горя: Степан Ридный погиб».

После победы, в 1945-м, состоялась знаменитая групповая выставка[3] на Кузнецком мосту, 11 (в залах Всекохудожника), где были представлены фронтовые работы Григорьева. После нее к скульптору начала приходить широкая популярность. Но вслед за этим работники органов решили завербовать его. В ходе «задушевных» ночных бесед Анатолия Ивановича убеждали стать секретным сотрудником. В конце концов он не выдержал и сказал, что он, верующий, не может быть сексотом. На это последовал ответ: «Что же ты раньше молчал, вражина?! Мы тебя посадим».

Бдительные органы обнаружили, что Григорьев вместе с Арендт нередко заглядывали к ее старой больной тетке О. А. Буткевич – теософке и дворянке, некогда танцевавшей с Николаем II. Было сфабриковано дело «Антисоветского теософского подполья». В апреле 1948-го Анатолий Иванович оказался в числе арестованных. Ариадну Александровну, вероятно, спасла ее инвалидность.

«Обыск продолжался всю ночь, – вспоминал Юрий Арендт. – На рассвете зека запихали в воронок, по бокам сели охранники. Толя растерянно смущенно улыбнулся нам с мамой, и воронок быстро укатил. Через час я вышел из дома. У входа в мастерские переговаривалась группа живописцев. “Голубя взяли!” – услышал я слова Аркадия Пластова. А оказавшийся здесь же мой приятель важно произнес: “У нас зря не сажают!”».

«Когда Толю забрали, Ариадна, боясь повторного обыска, вынула из ножен слоновой кости кинжал – семейную реликвию, подарок ее деду от персидского шаха за борьбу с эпидемией̆ чумы, и сломала его конец своими руками (она была недюжинной физической силы). Кинжал, найденный в доме, мог рассматриваться как холодное оружие и привести к более тяжелому приговору», – пересказывала Наталия Арендт рассказы бабушки.

Григорьев был осужден на восемь лет и отсидел в тюрьмах и лагерях почти семь из них. В географии его срока Лубянка, Лефортово, Бутырки, Норильск, подмосковное Кучино, Воркута.

Ариадна боролась за судьбу мужа. Она обращалась за содействием к знавшим Анатолия Ивановича В. Н. Голубкиной (главе музея А. С. Голубкиной) и членам Академии художеств СССР В. И. Мухиной и Д. С. Меркурову. Мухина дала хоть и сдержанную, но очень положительную профессиональную характеристику Григорьева, указав, что он может быть использован для скульптурного оформления Москвы, а Меркуров на том же письме приписал, что Григорьев талантливый скульптор.

Благодаря этому Анатолий Иванович был переведен из Норильска в Кучино, где трудился не на общих работах, а по специальности, создавая портреты русских ученых для санаториев распоряжавшегося его жизнью всесильного ведомства.

А еще жена отправляла Григорьеву посылки и письма, которые стали для Анатолия Ивановича подлинной нитью Ариадны, выводящей из лабиринта отчаяния.

«Дорогой мой друг! Мы все преодолеем, все переживем, ты будешь заниматься своим любимым делом с еще большей глубиной и энергией, и все наши переживания послужат нам же на пользу. Искусство твое никуда не уйдет…» – так писала Арендт Григорьеву в 1948-м.

В своем ответе на одно из последующих писем, в котором Ариадна Александровна рассказала о своей поездке в Крым, Анатолий Иванович, словно предвидя их дальнейшее будущее, написал: «Представляю твою радость, когда ты вновь увидела море и Карадаг. Когда-нибудь мы вместе побываем в этих местах. Будет плескаться море, и над нами звездное небо».

В 1954-м Григорьев был освобожден, а в 1956-м – полностью реабилитирован. Он сумел вернуться к творчеству. А еще они с Ариадной они стали жить на два дома, один из которых находился в Москве, второй – в Коктебеле.

Там, в Крыму, Ариадна Александровна по утрам уходила к морю, снимала протезы и ползком добиралась до воды. С наслаждением плавала, пока за ней не приходил муж, бережно помогавший ей выбраться на берег. А потом они вдвоем собирали разноцветную гальку.

Многие работы Анатолия Ивановича погибли в результате его ареста. Но он создал новые. А в июне 2009 года, уже после смерти Григорьева и его супруги, на набережной Коктебеля перед Домом-музеем Волошина был установлен памятник Максимилиану Волошину работы Григорьева. Его макет долгое время хранился в мастерской Анатолия Ивановича, но ростовский меценат Владимир Бабушкин профинансировал отливку скульптуры в бронзе и подарил ее Коктебелю.

[1] Рабочий факультет – учреждение наробразования в СССР, готовившее рабочих и крестьян для поступления в вузы в период с 1919-го до начала 1940-х.

[2] День мученицы Ариадны Промисской (Фригийской).

[3] Официальное название: «Выставка четырех: Е. Ф. Белашовой, А. И. Григорьева, Л. А. Кардашова и А. И. Тенета».