Барышников. И за что он «не любил» Новикова

Михаил Барышников, насколько я знаю, никогда не бывал в легендарной Тавриде. Тем не менее позволю себе поговорить о нем в цикле воспоминаний о крымских встречах, поскольку наше знакомство с гением балета состоялось благодаря Виктору Новикову (о котором был предыдущий очерк). Не возникни на лазурном полуострове моя близкая дружба с Витей, вряд ли я оказался бы в кругу общения Барышникова. А так могу похвастаться: даже защиту моей кандидатской я отмечал вместе с Витей и Мишей, как мы все тогда запросто называли его среди своих.

Виктор Новиков вспоминал: «С ним (Барышниковым) мы подружились совсем молодыми. Одно время, когда ему негде было жить, он ночевал у нас в коммуналке на Исаакиевской площади. В двух комнатках 10 и 11 метров, где я жил с супругой Ларой и маленькой дочкой, собирались замечательные люди, и под портвейн и нехитрую закуску вели интереснейшие беседы»[1]. Вот так и я познакомился с будущей звездой балета у Новикова.

Как и положено подлинным гениям, Барышников нисколько не задавался, вел себя как один из нас. Катерина Новикова, дочь Вити, рассказывала: «С королевским пуделем Михаила Барышникова по кличке Фома мы прятались под столом». Добавлю, что Барышников и маленькую Катю сумел очаровать, хотя не был человеком, любящим сюсюкаться с детьми. Просто рядом с ним становилось радостно всем – вне зависимости от возраста и собственных достижений.

Поэтому после защиты кандидатской диссертации я пригласил Витю Новикова и Мишу Барышникова в ресторан «Садко» на улице Бродского, чтобы скромно отметить мою небольшую победу.

Позволю себе пару слов об этой улице. Расположенная в центре Санкт-Петербурга, она соединяет площадь Искусств с Невским проспектом. Нам, молодым и ершистым, крайне импонировало то, что она как бы носит имя опального Иосифа Бродского, хотя в действительности улица была названа в честь его однофамильца Исаака Бродского, русского живописца и графика, который стал одним из столпов пресловутого соцреализма.

Соцреализм как таковой, убогий по существу, дал стране и миру немало выдающихся деятелей литературы и живописи. Почему так случилось – предмет отдельного разговора. Тот же Исаак Бродский и другие основатели этого жанра в разных сферах искусства лишь загоняли свои обширные таланты в узкие рамки идеологии. Масштаб того, другого Бродского, можно ощутить даже в конъюнктурных работах, например – в его знаменитом портрете 1935 года Сталин предстает не только вездесущим отцом народов, но и подлинным лермонтовским демоном. Фанаты Сталина были в восторге: мол, перед нами вождь, глаголом жгущий сердца людей, а его противники вспомнят мандельштамовское определение: «тараканьи смеются глазища» (в каноническом тексте все-таки «усища», но вариант с «глазищами» тоже стал расхожим). В этом как раз и есть подлинное искусство, если приверженцы разных взглядов одно и то же изображение сочтут доказательством своей правоты. Впрочем, улице Бродского с 1991-го было возвращено дореволюционное название Михайловской в честь соседствующего с ней дворца.

Однако вернемся в ресторан «Садко». Современные источники говорят об этом заведении как об излюбленном месте встреч питерской богемы периода «оттепели», которое впоследствии, в брежневские времена, стало доступным «только спецконтингенту: народным артистам, генералам, заморским гостям и путанам». Трудно сказать, верно ли столь категорическое утверждение, но в шестидесятые мы посещали ресторан, видимо, еще на богемных правах.

Вечеринка проходила как обычная встреча молодых людей того времени. В какой-то момент мы с Витей уговорили Барыша прямо в «Садко» немного похулиганить. И он сымпровизировал между стульями и столами танец вождя народной диктатуры. Держал руки под мышками, крутил фуэте, выбрасывая при каждом обороте указующий перст: «Россия, вперед!» Это было очень задорно и смешно.

Барышников вообще был в жизни мастером веселых импровизаций. Однажды мы компанией ехали на троллейбусе по Невскому. Стояли недалеко от входа и о чем-то говорили. Миши сообщил нам, что устал, потому что сегодня у него был особенно тяжелый день, отошел в сторону и сел на свободное место. Вскоре рядом с ним появилась крепкая старушонка, стала рядом с ним и принялась на весь автобус распекать «современную молодежь, которая не уважает старость». Мы ехали две остановки – всю дорогу бабушка не унималась. Миша, сидел, вытянув одну ногу вдоль прохода,  и, опустив голову, краснел от стыда. Когда троллейбус затормозил у нашей остановки, он встал и, не сгибая ноги, словно инвалид, прошел к выходу, посрамив таким образом распалившуюся в праведном гневе старушку. Будущий гений танца никогда не был пай-мальчиком: получилось очень смешно. 

В ту пору советская карьера Барышникова складывалась внешне благополучно. Еще в 1966-м он дебютировал на сцене Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова (так тогда назывался Мариинский театр), где сразу же стал солистом. А в 1973 году двадцатипятилетний Михаил Николаевич стал уже заслуженным артистом РСФСР и провел творческий вечер, репертуар для которого выбирал сам. В те времена и то и другое означало признание не только среди зрителей, но и на уровне официоза.

Но были и другие обстоятельства. В Кировском театре Барышников танцевал исключительно в классических постановках, таких как «Лебединое озеро», «Ромео и Джульетта», «Пламя Парижа», «Корсар» и «Коппелия». Его, как и любого гения, который ищет новаторские пути в искусстве, это тяготило. Немалое значение в происходящем сыграло и то, что главным балетмейстером в этом театре в 1960-1970 годах был Константин Михайлович Сергеев, тоже огромный талант. Родившийся еще в 1910-м, народный артист СССР и лауреат четырех Сталинских премий, Сергеев, возможно, не понимал, что приходит новое время. А Миша смотрел в будущее. И не видел этого будущего в эпохе застоя. «Мысль о возвращении в то брежневское болото была невозможной», – так в 2022-м Барышников рассказывал в интервью британской газете «The Guardian».

Честно признаюсь: в тот период я не замечал надрыва, творившегося в душе у Миши. Видел его блестящее выступление в роли Адама в «Сотворении мира» (1971) на музыку Андрея Петрова, принесшее ему всесоюзную славу и ставшее стартом мировой карьеры; видел его  легендарную миниатюру «Вестрис» на Международном конкурсе артистов балета в Москве (1969), поставленную Леонидом Якобсоном, за которую Майя Плисецкая оценила выступление молодого танцовщика выше максимального балла. Видел и многое другое, искренне считая, что у звезды из Мариинки все в порядке.

Новиков был с ним гораздо ближе и однозначно понимал больше. Когда в мае 1974-го Барышников отбыл на гастроли в Канаду, Витя рассказывал, что сразу после проводов на вокзале к нему подошел грустный человек в штатском и спросил: «Как думаете, вернется?»

Что можно было ответить? Новиков заверил «гэбиста», что его друг – советский человек. Другой вопрос, что вкладывать в эти слова.

Мне кажется, что для Виктора все-таки стало неожиданностью решение Барышникова остаться на Западе. Да и сам Михаил Николаевич, вероятно, свой окончательный выбор сделал в последний момент. Хотя понимание того, что ему в тогдашнем Советском Союзе было двигаться некуда, пришло к Барышникову несколькими годами раньше.

В 2005-м он вспоминал[2]: «Я знал, например, об Айседоре Дункан, жене русского поэта Есенина, и – по секрету – даже о скандале, связанном с их именами. Я знал о Марте Грэхем. Мне было 16-17 лет, когда я увидел фотографии Мерса Каннингхэма, но ни «вживую», ни по телевизору мы, молодые танцовщики, никогда не видели современного западного танца. Впервые я увидел современный танец в 1970 году во время гастролей нашего театра в Лондоне. Это было моей драмой, потому что это знакомство изменило меня самого».

Стоит отметить, что в ходе тех самых гастролей Кировского театра 1970 года его прима Наталья Макарова решила не возвращаться в СССР. Возможно, это тоже повлияло на последующий выбор Барышникова.

Не думаю, что необходимо подробно говорить о его биографии с ранних лет – она и без меня изучена и широко известна. Остановлюсь лишь на некоторых деталях.

Миша родился 27 января 1948-го в Риге, где служил его отец. Советский офицер Николай Петрович Барышников был человеком замкнутым и суровым. Его отношения с сыном не очень ладились. Зато мама будущей звезды Александра Васильевна (в девичестве Григорьева) стала подлинным проводником Миши в мир искусства: она с детства водила его в театр, оперу и филармонию.

Как часто бывает, противоположности сошлись, а их сын соединил в себе черты обоих. С отцовской решительностью и скрытностью, он сам записался на экзамен… в балетную школу, то есть выбрал то будущее, о котором могла бы мечтать для него его мать. А родителей поставил перед фактом то ли перед самым поступлением, то ли уже после.

Юному Барышникову было двенадцать (по некоторым источником, одиннадцать), когда Александра Васильевна покончила с собой. О причинах ее трагического поступка есть разные версии. Важно то, что Миша остался без самого близкого человека. Тем более что Николай Петрович, его отец, вскоре женился вновь. Спустя годы Барышников рассказывал в одном из интервью, что его мачеха была «очень милой женщиной», но это была уже другая семья, а потому он практически все свободное время проводил в балетной школе.

В тот момент важнейшим для Миши человеком стал Юрис Петрович Капралис – главный его учитель в Рижском хореографическом училище, преподававший курсу, в котором был Барышников, на протяжении шести лет: с третьего класса по восьмой. После пятого класса лучшие ученики Рижского хореографического училища были задействованы в ленинградских гастролях Латвийской национальной оперы в 1964 году. Мишу привели на просмотр в Вагановское хореографическое училище. И там легендарный Александр Иванович Пушкин, разглядев в шестнадцатилетнем Барышникове редкий потенциал, выдающуюся технику и музыкальность, лично предложил ему перевестись и продолжить обучение в своем классе в Ленинграде.

А об Александре Ивановиче стоит отдельно добавить, что прежде именно он был учителем самого Рудольфа Нуреева. Юный Барышников получил приглашение, от которого нельзя было отказываться. Хотя переживал он это тяжело.

Юрис Капралис вспоминал[3], что любимый ученик рассказал ему обо всем там же, на ленинградских гастролях: «В театре шла репетиция “Шакунталы”, где он был занят. В перерыве подходит со слезами: “Юрий Петрович!” – “Что случилось?” – “Меня приняли в ленинградское училище. Пушкин сказал, что берет в свой класс”. Я сам раньше очень хотел учиться в Ленинграде, потому сказал: “Что ты, миленький, расстраиваешься! Иди, конечно!”. Он, кстати, никогда не забывал, что я не стал чинить препятствия, ведь педагоги не хотят отпускать хороших учеников. Для меня это тоже был своеобразный экзамен. Я спрашивал Александра Ивановича: “В какой форме Миша, какие недостатки, что недоучено?”. Он ответил: “Нет-нет, все в порядке, все хорошо. Ты готовь учеников и посылай ко мне! Я их отшлифую”. Позже я сам учился в Ленинграде, и на выпуске оказался единственным “родственником” Миши, кто пришел за него порадоваться».

Предположу, что уже Капралис и Пушкин помогли Барышникову найти собственное мировосприятие, в котором его главной сердечной доминантой оказались ни страна, ни город: конкретные Рига или Ленинград, а мировой балет. Думаю, никаких специально «вредительских» разговоров педагоги не вели. Но у обоих были, видимо, проблемы после бегства Барышникова, а за Пушкиным числилось еще и предыдущее «невозвращенство» Нуреева. Но компрометирующих доказательств не нашлось. Просто учителя и их ученики ставили искусство превыше всего.

Сам я, чем бы ни занимался, не могу представить себя без России. Но у каждого свой путь, а у гениев – таких, как Рудольф Хаметович Нуреев и Михаил Николаевич Барышников, – тем более.

Оставшись на Западе, Миша впоследствии не раз акцентировал в многочисленных интервью, что ему не нравится слово defector (перебежчик): «Мне бы больше нравилось, если бы обо мне говорили “selector”, потому что я выбрал. Я был просто нормальным человеком, который пожелал поменять условия своей жизни. Я выбрал новое место для существования – в моем случае это было таким же естественным шагом, как переезд из Риги в Петербург».

Думаю, нет нужды рассказывать об обстоятельствах невозвращения Барышникова в СССР. Об этом столько всего написано. Остановлюсь только на одной важной детали. 29 июня 1974 года перед заключительным концертом, который начинался в 18:30, Барышников встретился с адвокатом и подписал бумаги о просьбе убежища. Юрист настаивал, чтобы танцор не возвращался в театр. Но Миша сказал, что не подведет труппу. Он считал для себя обязательным выступить на последнем спектакле гастролей. Это был огромный риск. Но Барышников не мог представить себя обманывающим ожидания товарищей и зрителей.

Затем случился водевильный и одновременно драматический эпизод. Выйдя из театра, Барышников увидел толпу поклонников и двух агентов КГБ, собиравшихся везти его на официальный банкет. Миша стал раздавать автографы, направляясь к машине адвоката. Окликнувшим его «гэбистам» ответил, что сейчас попрощается с друзьями за углом, и побежал… Однако фанаты устремились за ним. «Это было так комично! – вспоминал Барышников. – Я начал смеяться, остановился и еще несколько раз расписался».

Тем не менее вскоре он оказался в ждущей его машине с официальными канадскими лицами. Затем перебрался в Америку. И стал тем Барышниковым, которого мы сейчас знаем. Лучшим танцовщиком всех времен и народов.

Однако советские друзья остались для него друзьями, несмотря на разделявшие расстояния и «железный занавес».

Юрис Капралис рассказывал о бывшем ученике: «В 1988 году он пригласил меня в гости. Но в то время имя Барышникова еще оставалось плохим, и меня не выпустили. Тогда Миша сделал приглашение от другого человека. Так я смог поехать, и месяц жил в центре Нью-Йорка, где он снял мне квартиру в двух кварталах от себя. Обеспечивал билетами, и я великолепно провел время, посещая спектакли на Бродвее… По моем возвращении домой связь с Мишей не прекратилась. Переписывались, общались по телефону, а когда он в первый раз после побега приехал в Ригу, уже я его встречал в аэропорту прямо у трапа самолета».

А к 70-летию нашего общего друга Барышников прислал Вите шуточное поздравление, озаглавленное задорно и провокативно: «За что я не люблю Виктора Новикова». Точный текст письма я уже не вспомню. Но, к счастью, удалось найти рассказ самого Вити в одном из интервью: «А не любит он меня за то, что я всю жизнь работаю в одном театре, живу с одной женщиной, у меня один ребенок, и я ничего в своей жизни не меняю! Ни страну, ни жену. И тогда, и сейчас если мне предлагают новые должности, я не соглашаюсь. Не поехал ни в Москву, ни в другую страну. Я любил и люблю свою жену, дочку, театр и людей, которые рядом».

Похоже на то, что Барышников и Новиков с начала их близкой дружбы ценили ее как раз за то, что были разными, но в противоположном находили дополнение к своим натурам. Жизнь их развела, но главное, что было общим, дружба, осталось.

[1] Виктор Новиков: «И первая и последняя пьеса Гриши Горина шли в нашем театре». https://rg.ru/2023/03/23/ne-izmeniajte-idealam-iunosti.html

[2] Михаил Барышников. Оглядываясь на пройденный путь.http://www.runyweb.com/articles/people/era-arhive/mikhail-baryshnikov-interview-2005.html

[3] Юрис Капралис. Они шли, наступая друг другу на пятки. https://musicseasons.org/yuris-kapralis-oni-shli-nastupaya-drug-drugu-na-pyatki/