Марина Марьяшина: «Поэзия — это канал связи с теми же Бродским и Рыжим»

 

Исток поэтической речи – бессознательное: ощущения и образы на грани сна, из той неуправляемой и неосознаваемой части психики, которая у человека всплывает на поверхность в виде неясных ощущений, импульсов в теле. Как, например, сжатые руки или нервическое постукивание ногой. Поэзия пытается дать выход подсознанию, объяснить через схожие образы извне внутренние переживания. В исследовательской работе писателя Михаила Елизарова об Аркадии Гайдаре есть деление энергии текстов на солярные (солнечные, светлые, реалистические по большей части) и нюктианские (ночные, лунные, тёмные). Мне это разделение на данный момент кажется наиболее точным. Вот Александр Сергеевич Пушкин – «солярный» поэт. Поэтому у него много солнца, блеска, свечений и вообще оттенков жёлтого, красного (символизирующего во многих традициях жизнь и кровь). Лермонтовская поэзия – «нюктианская». Там много сна, «видений тёмных», рока и пророчеств, горькой доли и ощущения отдельности. Но светлое, дневное – тоже не значит радостное. Даже у чистого искусства, апологетом которого был Афанасий Фет, гумусом образов были тоска, одиночество, непонятость и «отдельность» поэта, противопоставленность нормальным индивидам. Убеждена, что духовно здоровый человек хороших стихов написать не может: ему не видно то, что выбивается из привычного хода вещей. В общем-то, это видно из биографий классиков: «этот повесился, этот спился, этот застрелился…» — и так далее. Вглядывание в бездну (условную, то есть в бессознательное, в порочное, в разные сшивки этого мира) это такой отрицательный аутотренинг, как сказали бы психологи. Так и есть: любой поэт имеет дело с антиматерией, с тем, что руками не потрогаешь. И я тоже. Но одно дело, роясь в темноте, сильнее притягивать её, образно уточнять её анатомию, другое – попытаться договориться, чтобы не утянуло. Не подпускать тьму к дому, к близким и в собственную судьбу. Это очень трудно. И пока, думается, почти никому не удавалось. Либо погружаешься и пишешь, не боясь, что утянет, либо создаёшь для себя множество слепых зон (обходишь сознательно темы и образы, потенциально опасные). И всё-таки мало кто из поэтов воспринимает всерьёз понятие «сила слова». Без опасений тащат в стихи и мёртвых людей, и мысли о собственном уходе, и т.д. Это дело каждого – до какой поры быть скептиком. А у меня большинство стихотворений – о темноте. Реже получаются «охранные грамоты», вот они для меня куда ценнее. Ну, вот, про присутствие тьмы в жизни человека (одно из недавних):

 

 

 

Конструктивная критика воспринимается как точка роста. Комплиментарная и некомплиментарная, в зависимости от статуса высказывающихся, воспринимается по-разному. То есть, условно говоря, если высказывается человек, от поэзии далёкий, я, скорее, с интересом послушаю, как на него мои стихи действуют (на уровне ощущений и пусть даже оценок «нравится/не нравится»). Если высказывается коллега, пропускаю его слова через несколько фильтров. Во-первых, пишет ли он сам что-то, на мой взгляд, стоящее? Во-вторых, сходимся ли мы в понимании искусства в целом? И если у коллеги есть сложившаяся эстетическая система, задамся ещё вопросом, способен ли коллега быть объективным, не рассматривает ли всё исключительно со своего «огородика»? В общем, хорошо отношусь к критике, иногда болезненно, но это мои эмоции, а критику хочется воспринимать как можно более объективно. В идеале, как возможность работы над собой в диалоге с другим.

 

 

Спасибо за интересный вопрос. Инструментарий – набор приёмов, организующих поэтику. Сергей Сергеевич, думается, имел в виду такие вещи, как звуковая рифма (потому что сам является апологетом авторской звуковой рифмы, поиска небывалой омофони) и чётких ритмических структур (тоники и силлаботоники). Об этом может быть долгий разговор. Ещё до Литинститута у меня с детства была забава поиска этих соответствий, потому что это весело, а удачно найденное созвучие почему-то вызывает восторг до сих пор. Как, например, такие рифмы: «с фонтана – спонтанно», «за рощей – заросшей» и т.д. Но в детстве придумывались в основном смешные, вроде «борода – пар от рта», сейчас уже и не вспомню. Так я развлекалась. Это природное, и в Лит я пришла со стихами, где была такая вот рифма. Попала в семинар к Инне Ивановне Ростовцевой, и там меня стали «переучивать», потому что рифма вела, на неё стягивалось всё внимание. Но обыкновенной рифмы «сапогом – пирогом» я себе до сих пор не позволяю. Кажется, что это лишает удовольствия от работы над текстом. А когда попала в семинар Сергея Сергеевича, меня сразу стали хвалить, хотя можно сказать, что я и не училась особо. Ломала себя, возвращала какой-то потерянный строй, наверное. Чтобы и ритмические структуры оставить, и рифма звуковая не брала верх над «сюжетикой» стиха, над первичным ощущением и картинкой, которые намного позже осознались мной как первостепенная задача. Их бы не исказить. Иногда и рифмой, и размером можно пренебречь, но делаю это всегда осознанно, когда этого требует стихотворение. Например, как можно остаться в ровно «шагающем» размере, если речь начинает задыхаться, или, например, если оптика скачет, бежит, падает… бывают такие моменты, когда нужно сбиться, нужно переключиться на другой строй речи. Наверное, сейчас мой инструментарий становится более осознанным. Не просто срифмовать клубок ощущений, не просто как-то там его разукрасить метафорой, удачным сравнением… не просто долбить бесконечное «та-та-та» размера и вталкивать в него слова. Набор приёмов осознаётся как комплект отмычек от разных замков. А бывает, что нужного-то и нет до сих пор, и не знаешь, как перенести своё видение из воздуха на бумагу. И идёшь наощупь, без оглядки на рабочие инструменты. Инструментарий совершенен, пока ты так думаешь. Но если всегда сомневаться и идти дальше, стремиться выразить своё потаённое и не стремиться себя огородить каким-то набором тем и приёмов, оказывается, что совершенство не достижимо. 

 

 

Для меня поэзия и есть отражение духовной и психической субстанции. Думается, если бы каждый пишущий так сильно обращал внимание на то, что он чувствует, все делали бы в стихах нечто подобное тому, что делаю я. Просто так вышло. Мама говорила про меня в детстве, что я очень чувствительная, что нельзя так. Но она видела только внешние проявления. Могла плакать и не спать всю ночь, из-за того, что кто-то сказал обидное, или что обидела сама кого-то. Помню одну бессонную ночь, в которую я вспомнила, что потеряла библиотечную книжку про «Гарри Поттера» и просрочила её на три месяца. Это для меня было так страшно, что хотелось просто испариться, не быть, только бы не предстать перед школьной библиотекаршей. Сейчас стала чуть циничнее, обросла психической кожей, способной какие-то вещи не пропускать. Однако «пропускание себя как духовной субстанции сквозь реалии сегодняшнего дня» никуда не девается. Я напоминаю себе крестраж из того же Гарри Поттера – напластование объемных воспоминаний из слов, ощущений, самозапретов на эмоции, и это никуда не уходит. «Мне тридцать лет и всё во мне болит», как писал Дмитрий Воденников. Мне 28, и я пытаюсь выписать, объяснить, вытащить эти иглы, и поэзия отчасти помогает в этом.

 

 

Отчасти согласна, отчасти нет. Изначальный сюжет – это реальные или воображаемые ситуации. Это проза жизни. Конечно, изначальный сюжет подробен, развёрнут, хоть и не всегда завершён. И, неминуемо, в стихи вплетается пересказ самой себя, но как отражённое поэтической линзой слово. Иначе получалась бы проза. Я отбрасываю всё, кроме состояний и ощущений. Я поместить то, что болит, в безвоздушное пространство, так, как мы делаем невольно, когда рассуждаем о случившемся, о том, что болит. Психические реакции становятся образами и выстраивают новое пространство. Подробно и детально рассказывать сюжет, соблюдая логические связи и т.д. – по-моему, удел прозы.

 

 

На «Полёте разборов» были коллеги, которые всё-таки остались в пределах своих эстетических взглядов. В наших парадигмах, видимо, разное понимание словосочетания «новаторские решения». Для меня они заключаются в том, чтобы наиболее точно выразить пришедшую в голову картинку или сгусток ощущений. И для этого не обязательно отказываться от ритма или рифмы (по-разному бывает, но рифма и ритм мне всё-таки органичны, хоть иногда и пишутся верлибры), не обязательно искусственно ломать строку или эпатировать странными сочетаниями слов, которые могут действительно дать какие-то особые смыслы, а могут быть просто позой. Но пусть я не буду в чьих-то глазах новатором, чем позёром для самой себя. Мне актёрство – и в жизни, и в стихах никогда приятно не было. Не в обиду театру (театр я люблю).

 

Наверное, со всем согласна. Но не потому, что хочется быть в литературном контексте, а потому что для меня поэзия – это канал связи с теми же Бродским и Рыжим, с ними, уже ушедшими, уже не поговорить. Но я ощущаю, что было бы, о чём. К примеру, о том, как вообще жить на этом свете, ведь не очень-то получается. А стихи создают иллюзию диалога с отсутствующим. Как будто они оставили лично мне письма, и я на них отвечаю вне времени. Просто для меня Мандельштам, Ахматова, Бродский и т.д. – это тоже люди, не такие, как все. Такие, как я не в плане выражения, а в плане, наверное, человеческом, психическом. Мы одинаковый биологический вид. Поэтический.

 

 

Сказать, что изменилась я внутренне, когда покинула город детства, – ничего не сказать. Но многое осталось: любовь к простым вещам, простой еде. К русскому року и, что странно, к шансону. Большая часть жизни, юности прошла в общении со странными людьми из андеграундной тусовки, сектантами, нацболами, сидевшими, запойными и т.д. Так вот если снаружи я и похожа на московскую поэтессу, то по внутренним ощущениям –– я всё ещё немножко гопник с района. Хоть и не была им до конца, но когда-то мне нравилась эта роль. Многие события того периода до сих пор прорастают в стихи и прозу, рождают двойников. Хотелось бы с ними встретиться? Это части меня, и их я не боюсь. Скорее я благодарна судьбе за тот событийный пласт. Он – один из источников вдохновения. Иногда даже хочется откатить время назад и прожить заново ощущения, из себя прежней.

 

 

Мне близка и упорядоченная звукопись, но не чужда и какофония, когда она становится приёмом. Как ещё напишешь рынок начала 2000-х в Сибири? Только через какофонию. Странно, что для Евгения Абдуллаева при анализе подборки этих смыслоразличений будто не существовало. 

 

 

Со всем согласна, кроме ориентации на «массовый глаз». Вижу свою задачу в том, чтобы выразить то, что должно именно мне выразить, не рассчитывая на предельное понимание. Даже приводимые здесь мнения критиков диаметрально разнятся. Так что как-то рассчитывать на совпадение с многими не приходится. И если получается, выражая своё, выразить нечто всеобщее, это дело удачи, слепого случая, скорее. А от банальности, да, стараюсь уводить. Банальность ведь это и есть то, что свойственно всем нам в обыденной жизни. А поэзия, как по мне, всё-таки должна вытягивать из обыденности, давать какое-то от неё спасение. Без хороших книжек жить было бы совсем скучно.

 

 

Эта характеристика близка. Особенно про расшатанность смыслов и пунктирное движение мысли. Если применять к стихам прозаический анализ, то все эти хаотичные словесные мазки были бы скорее минусом. Но к поэзии логика прозы, с её подробностью и обстоятельностью описаний, логическими связями и композиционными связями, – не применима.

 

Есть рецензия Антона Васецкого на мою книгу стихов «Помимо зрения» – первый его критический опыт. Она выйдет в декабре в журнале «Урал». Думается, пока сумел заметить он и Артур Новиков в статье под названием «Шумерские сумерки», вышедшей в журнале «Альдебаран». Новаторство, думается, в том, что я честно вытаскиваю в стихи клубки собственных ощущений, психическую энергию. И балансирую на грани традиционализма (неоакмеизма, как выразился однажды критик Борис Кутенков) и суггестивной лирики. Чувствую себя поэтом метамодерна (то есть, пишу свою реальность и не стремлюсь к позёрству, как уже говорила). А так все поэты – новаторы. Кроме тебя никто не расскажет, как ты видишь и ощущаешь этот мир. Это даёт ощущение личной поэтической свободы, возможности обо всём рассказать новаторски.

 

 

Постоянно венчаю, наверное. Белая роза как символ душевной чистоты, неприкосновенности, и черная жаба – образ искривленной духовной природы, надлома, морального уродства. Наверное, сплетение этих двух начал и есть суть поэзии. В общем-то, моральное уродство здесь в том, что вместо того, чтобы проживать эту жизнь честно, мы впадаем в иллюзии, любим не реальных людей, а придуманные нами проекции, и поступаем согласно этим чарам. И вместо того, чтобы признать за собой какие-то грехи, ходим кривыми дорожками самооправданий. Особое поэтическое свойство: делать стихи из всего. Это делает нас, поэтов, зачастую не участниками жизни, но наблюдателями, бесконечно рефлексирующими субъектами. Нарциссами. Вот стихотворение, пожалуй, о таком венчании «розы белой с чёрною жабой»:

 

 

Гнездятся и будут гнездиться.  У всех гнездятся. Но для меня это не черти в религиозном смысле. Скорее в психологическом: самообманы, искушения, пагубные страсти. И всё-таки очаровываться могут, наверное, духовно сложные люди, не обыватели по природе своей. А те, которых называют «не от мира сего». Что-то в этой формуле есть от юродства, а юродивых в народе называют «божьи люди». Поэты, думается, тоже своего рода инакие существа, не от мира, у них «душа грустит о небесах, она небесных нив жилица» (тоже процитирую Есенина).

 

 

Наверное, то, которое ещё не написано. А вообще, сложно ответить. Потому что в каждый момент времени ты уже не тот, что был прежде. А значит, и стихотворение, написанное когда-то, уже тебе не близко, оно совпадало с тобой тогда. Процитирую просто последнее, потому что на сегодняшний момент оно точнее всего меня отражает:

 

 

Всё, что пишется, имеет в равной степени энергии приближения и отталкивания от условного «Я». Проще пойти от определения «удачное». Вот тоже одно из последних, которое кажется мне удачей: