Главный творческий принцип:
Если нечего сказать — молчи, если говоришь, говори честно.
* * *
Мерцать и тлеть как сигарета
И прятать в темноте в ладони,
Чтоб не увидели огонь и
Ещё конечно же от ветра.
На тусклой, высохшей равнине,
Где только будки и ракеты,
Стихи рождаются слепыми,
Бредут по снегу как скелеты.
По тонкой корке, как по замше,
Где тело будет бесполезно,
Они пройдут куда-то дальше,
Куда-то глубже, как железо.
Сродни негаснущему свету,
Парашютисту, водолазу,
Пока в Бушлате мёрзнет мясо,
Пока дымится сигарета.
* * *
Мой школьный двор, моя любовь,
Её изрезанные руки,
Её подрезанные брюки,
Неясный шум колоколов.
Пустынный лагерь без детей,
Где до сих пор девчонка Женя
Стоит спиной и ждёт решений,
А я не смелый, хоть убей.
Теперь закрытый кинозал,
Попкорном пахнет и духами.
И тем о чём не скажешь маме,
Всё там, где Юлю целовал.
И очень многих и других,
Как первый класс давно забытых,
Красивых, странных, ядовитых,
Когда-то юных и моих.
Они всегда идут со мной,
Хотя со мной ходить не стали,
Они б наверное устали
Читать стихи, нырять в запой.
И так по кругу, как слова,
Что в голове звучат как улей.
Нас всех нагрели и надули,
Но вы летите как листва.
Дай бог хоть кто-нибудь из вас
Увидит счастье в этом миге,
Не будет сохнуть в чьей то книге
И мокнуть вдоль обочин трасс.
Пусть лучше всех вас соберут
Мальчишки в парке с рюкзаками.
С простыми, чистыми глазами,
Такие мальчики не врут.
ОКРУЖНОСТЬ
Вон там мужик идёт с работы;
Вон там домой несут кого-то;
Вот тут резвится детвора.
Вся жизнь в окружности двора.
Бельё, скамейки, магазины,
Поминки, свадьбы, именины,
Цветы, ограды из резины,
Рожденье, старость и хандра.
Шиповник, лужи, звук сирены,
Знакомых вяжут под сиренью,
На стенах Маши, Пети, Лены -
Все перечислены едва.
И крик в ночи, невдалеке.
И тень от фар на потолке.
Качает ветер провода,
Берут соседи полтора.
Всю жизнь в окружности двора
Гниют остатки от прицепа,
В окне висит краюха неба,
Идут в кроссовках ширпотреба
Ребята из хулиганья,
А с ними – молодость моя.
* * *
Забурившись в подъезд от знакомых,
Заземлившись в холодный бетон,
В мёртвом свете сухих насекомых
Пили клюкву, крошили батон.
Стрекотала о чём-то хорошем,
О плохом не жужжала совсем.
Приходила, топталась в прихожей,
И ползла и летела затем.
Но за тем ли летела не ясно,
Просто тело на воздух легло.
Одуванчика свежее мясо
И какое-то даже крыло,
Так изысканно снятое с жилы.
То и дело крутилось волчком.
То как руль в спертом воздухе било,
То на землю ложилась ничком.
Но ты большего и не умела
И поэтому больше не рвись.
Что-то большее полого тела,
Неумело летящее ввысь.
* * *
Любовь. Любовь. Любовь. Любо…
А разве нужно что-то кроме?
Она жила в соседнем доме,
Но я не видел ничего.
Я видел только бледный свет
И не писал о ней ни слова,
Хотя она была готова
На всё без денег и конфет.
* * *
Соскребая налипший снег
Руки мерзнут который год,
А над ними лишь небосвод
И другого в помине нет.
И горит вдалеке звезда,
Что-то большее просто сон,
Что-то меньшее просто гон,
Что-то среднее это – да!
Смертность тела признавший и
Слишком верящий в естество
Этой жизни, стою и я,
Подставляя под снег лицо.
А на улице рождество.
Словно честный среди жулья
Мальчик с шариком-леденцом,
По небесной идет пыли.
В этом общем небытии
Отыскав всевозможность гамм,
Понимая чего-то там,
До чего мы не доросли...
А под ним лишь небесный свод
И другого в помине нет.
И летит бесконечный снег,
Провожая короткий год.
* * *
Замело сто восемьдесят Лениных,
Дядю Хо Ши Мина с дядей Ра,
Но светла, незыблема вне времени
Красная звезда.
Ни черта ни видно до окраины,
Замерзает молодость в снегу,
Собачонка мчится от хозяина
В жиденькую мглу.
Чуда не найдёт, не опечалится,
У неё другие есть дела.
Шарики на ёлочке качаются,
Мёрзнут до бела.
Вот и мы качаемся безродные,
Запрокинув головы назад,
Ни к гражданке, ни к войне не годные,
Без координат.
Каждый несчастливый, неулыбчивый,
Мраморный, холодный, восковой.
И блатным, опошленным мотивчиком
Колокольный звон
Над головой.
МУКА
Во всём мне чудилась беда,
Во всём мне виделась разлука.
И эта гибельная мука
За мною бегала всегда.
Цепляясь за ноги, как пёс,
Скулила, лаяла и выла.
А жизнь куда-то уходила
И тлела, как туберкулез.
Я поднимал её под грудь
И брал с собой под одеяло,
Она стонала, затухала,
Но не давала мне уснуть.
Всё время терлась о кровать
Холодным носом и губами,
Как будто пропасть между нами
Вообще могла существовать.
ФАТУМ
Вокруг твердят что нас переживут.
И я увидев в этом крайний фатум,
Затягиваю шею в нежный жгут,
Который не по первости захватан.
Ведь жизнью никого не удивишь,
Любовью и стихами право тоже.
За стенами всю ночь кричит малыш,
Не ведая, что на него наложен
Жестокий рок времён и перемен
От парты школьной до печальной койки.
Я видел как летает супермен,
Я видел как Москва стояла в стройке.
Марсель при мне крушили пацаны,
При мне погиб Бодров и умер Рыжий.
При мне взрывали башни близнецы,
При мне взрывали улицы Парижа.
При мне писали Брэдбери и Кинг,
При мне ловили покемонов в церкви,
При мне родился первый в мире твит.
И это все конечно же померкнет.
На свете все не раз перерастет,
Утонет в исторических бумажках.
Однажды, кто-то нас переживёт,
И станут никому уже не важны
Ни вкладыши, ни сотки, ни гейм бой,
Ни прожитое детство девяностых.
Мне тягостно идти к себе домой,
Ведь там уже живёт который после.
Который не годится мне в сыны,
Во внуки, да и в правнуки пожалуй.
Я чувствую свой запах старины,
Я чувствую великое начало
Какое уготовано всему,
Но страшно мне в него шагать с порога,
Ведь глядя на упавшую звезду,
Я видел в ней себя, не видя Бога.
* * *
Зачем чужие города,
Когда есть тот, в котором вырос?
Где все знакомо, даже сырость,
И та, по-своему родна.
Где всё заношено до дыр,
Как вещи выросшего брата.
Спиртяга, курево, зарплата,
Как самый главный ориентир.
В ночи мелькнут два кулака,
Потом обнимут по-соседски.
В окне напротив – занавески
Порхнут крылами мотылька.
Здесь всё по-своему не в толк,
Тут не умеют по-другому
Ни провожать к порогу дома,
Ни отдавать последний долг.
И если уж летят, то на
Щебёнку, вывихнув колени,
Под звуки нежной колыбельной,
Родной как мама и страна.
* * *
Зима, бурьяны, сугробы, ветер
И небо чёрное как могила.
Один фонарь на дороге светит
И тот под глазом твоим. Водила
Везти не хочет, сорвавшись с места,
Мотает счётчик впустую. Глупо
Идёшь куда-то и снег как тесто
Ногами месишь нелепо, грубо.
Потом поднимут друзья из снега,
Потащат через дворы до дома.
И ты уткнешься глазами в небо,
Что с детской люльки тебе знакомо.
Как будто сбитый шальною пулей
И от того не познав испуга,
Укрытый снежным, пушистым тюлем
Уснешь бухой, на руках у друга.
У друга та же под глазом проба -
Восьмерка, тройка и ноль в кармане.
С таким не страшно идти до гроба,
А страшно станет, прижмешься к маме.
Ведь там, где свет не погас в прихожей,
Она сидит на кровати с богом,
И тихо молится, чтобы боже
Тебя живого подвел к порогу.
* * *
Работа, дом, работа и тоска
Бескрайняя, как небо над Россией.
Меня везёт автобус двести два,
Привычною дорогой некрасивой.
Дорогой, что устал уже идти.
Дорогой, что мазутом въелась в глотку.
Меня попросят снова оплатить
И я отдам последнее на откуп.
И первую любовь, и крайний стих,
Всех книг давно прочитанных – обрезки.
На что, дай бог, кондуктор прохрипит:
«Билет храните до конца поездки.»
Но это, если очень повезёт,
А так, пожалуй, выкинут в пейзажи
Знакомые, ботинками вперед -
И на прощанье ничего не скажут.
* * *
Когда уеду, обещай,
Что будет все, как было прежде.
Твое лицо, шкафы с одеждой,
Собак соседских перелай.
Пароль подъезда, телефон,
Цветы пластмассовые в вазе,
Тринадцать стульев, чтобы сразу
Мы все расселись за столом.
Не подселяй в свой дом жильцов,
И если что еще осталось,
Не заменяй любовь на жалость,
Не забывай мое лицо.
Как будто нам ещё отдать
Успеют выцветшее небо!
Когда однажды я уеду,
Не застилай мою кровать.
НАИВ
Наив читал и бегал от НАИВа,
На вряд ли что-то в жизни понимал.
Мне думалось, какая перспектива?
Зато теперь какой материал!
Кино переоценки пубертата,
Надменный сумрак видеопроката,
На выходе с двадцатки пацанов.
Была бы там девчонка виновата..
Была бы там замешана любовь..
Святая драка, битва субкультуры
Теперь и не приснится никому.
Бутылки, биты, grinders, арматура
И мат многоголосый на ветру.
От ппс кругами нарезали.
И я бежал и все тогда бежали
В Московский зной, неясный перестрой.
И как блесна кулак разбитый жалил
И облако плыло над головой.
* * *
Я в жизни что-то не усёк,
Я в ней как будто бы внештатно.
Губа срастается обратно,
А я её вот-вот рассёк.
Стою ни молод и не стар,
А где-то между, словно вторник,
За слоем слой счищает дворник,
То недосып, то перегар.
Куда идти, чего искать
И с кем делиться сигаретой
Здесь непонятно, словно это
Совсем не нужно понимать.
И все вокруг черным-черно,
Как в тупике, где вскрыли горло,
Где юность падая, допёрла,
Что смерть – не жизнь,
но всё одно.
