Людвиг Витгенштейн. Фото: https://img.biblioclub.ru/?p=im&id=ef0dafdb56d92589f0da4552fe15c464p50agmrbkj
Философия языка начинается с признания, что язык – это глаза: дом бытия Хайдеггера или формы жизни Витгенштейна сохраняют общую оптику, т.е. рассматривают язык, начинающийся не с предложений, а с тела и незаметных уверенностей, которые человек не формулирует, но которыми пользуется каждый раз, когда говорит, пишет или даже думает, то есть язык связан с самим сознанием, а значит, и с мироощущением.
Уже в "Логико-философском трактате" молодой Витгенштейн выводит идею о том, что большинство философских проблем (что говорить о бытовых мыслях человека) возникает из-за неправильного понимания логики языка, а не из-за глубоких тайн бытия, сведя философию к терапевтическому распутыванию языковой путаницы, как, например, это представлено в работе "О достоверности", состоящей из тетрадных заметок мыслителя, которые были найдены и напечатаны после его смерти.
"Попытавшийся усомниться во всем не дошел бы до сомнения в чем-то. Игра в сомнение уже предполагает уверенность".
Всё началось с
Канта, с предисловия ко второму изданию "Критики чистого разума", а точнее, со слов: "Нельзя не признать скандалом для философии необходимость принимать лишь на веру существование вещей вне нас... и невозможность противопоставить какое бы то ни было удовлетворительное доказательство этого существования, если бы кто-нибудь вздумал подвергнуть его сомнению", – которые по своей сути являются источником агнософобии – базового страха неизвестности. Джордж Мур – ещё один аналитический философ – включает логику, и чтобы доказать обратное, показывает руки, говоря: "Вот одна рука, а вот – другая". Вам стало легче? Но Мур аргументирует истинность этого доказательства тем, что, когда он жестикулировал, он знал, что это руки. Устраивает ли вас такое решение проблемы?
Витгенштейна это не устраивало, поэтому он начинает с простого наблюдения: "Я знаю" предполагает возможность сомнения, проверки, обоснования. Когда кто-то говорит "я знаю, что у меня есть руки", чтобы доказать их существование (как это делает Мур), он не констатирует факт и, конечно же, не доказывает, а совершает грамматическую ошибку, потому что пытается поставить на язык то, что уже держит язык, то есть пытается применить правила игры к тому, что само по себе делает нашу игру возможной. Это как попытка измерить линейку самой собой. Человек не получает больше знания, но насилует инструмент измерения. Так Витгенштейн показывал, что есть положения (петли), которые не "истинны" в логическом смысле, но они условие возможности самого различения истинного и ложного, как например существование рук или реальности вне сознания (вне органов восприятия).
"Но ведь тогда нельзя описать, как мы убеждаемся в надежности того или иного вычисления? Почему же! Вот только никакое правило здесь не обнаруживается. — Но самое важное вот что: правило и не нужно. Все при нас. Считаем-то мы на самом деле по определенному правилу, и этого достаточно".
При этом Витгенштейн выводит ошибку из сферы метафизического греха в поле практики. Ребёнок не проверяет каждое слово учителя, а принимает его. И только внутри этого принятия становится возможным "сказать неправильно", "перепутать", "оговориться". То есть даже высказывание "Я знаю, что у меня есть руки", сказанное при определенных условиях, например, если это реплика актера в театральной постановке или "философ, дабы продемонстрировать себе самому или кому-то еще, что он, например, знает нечто, не являющееся математической или логической истиной. Подобно этому, человек, стараясь уйти от мысли, что больше ни к чему не пригоден, твердит себе: “Я все же способен сделать это, и это, и это”. Если такие мысли тревожат его часто, он может — словно ни с того ни с сего — произнести такую фразу и вслух", – или "почувствовали бы, как далеки мы духовно от того, кто это сказал". Всё зависит от условий языковой игры, которая намечена между говорящим и слушающим.
Языковая игра предполагает, что, когда кто-то говорит: "я тебя понимаю", – он не констатирует совпадение мыслей, а совершает жест, который работает только в пространстве общего доверия. Язык не отражает мир. Он организует встречу с ним. И эта встреча возможна только там, где слова не требуют ежеминутного оправдания, а просто работают. Так, когда тревога заставляет нас требовать гарантий на каждый шаг, Витгенштейн предлагает не искать их, а заметить, что мы уже стоим. Когда публичный дискурс превращается в войну определений, он предлагает не уточнять, а посмотреть: "как это слово работает здесь, сейчас, в этом контексте, с этим человеком". Язык, если рассматривать его через философию Витгенштейна, перестаёт быть оружием и становится условием встречи, снимая напряжение между ожиданием и присутствием.
Фото: n1s1.hsmedia.ru/25/16/7c/25167c6cf270c378f137ef31980f8a9b/1182x519_0x4bpbReGl_4643809162595085279.webp