Такие пограничные форматы экспозиций интересно не только смотреть — они напоминают о главном смысле творчества: игре и эксперименте. Как говорится по-английски: "думать за пределами коробки", — придумывать что-то новое и оригинальное. Здесь книга действительно выливается за свои границы буквами и типографской краской. Она начинает говорить и дышать, её сердце бьётся — оно хочет наружу.
Книга устала находиться заключённой в двухмерной темнице страниц, и, кажется, нет лучшего проводника для неё, чем проводница-женщина, которая может даровать жизнь и бережно провести за руку от начала и до конца пути.
Куратор выставки, писательница и главный редактор журнала и издательства "Носорог" Катя Морозова подчёркивает, что это не академическое исследование, а, скорее, эссе — поэтическое переживание и способ чувственно понять сам феномен книги, о котором художница и поэтесса Ры Никонова когда-то сказала: "Книга есть всё".
И это "всё" здесь действительно распадается на множество форм. В экспозиции представлены книги и графика Ры Никоновой, объекты Риммы Герловиной, живопись Ани Жёлудь и Светланы Копыстянской, визуальная поэзия Анны Альчук, Елизаветы Мнацакановой и Нины Искренко, книги-объекты Веры Митурич-Хлебниковой, Ульяны Мор, Анастасии Альбокриновой и Дарьи Фоменко, тканые работы Ольги Кваши и Кристины Пашковой, а также сетевой проект Оли Лялиной и его "раскладка" Моны Ульрих.
Слово "художник" в русском языке часто сужается до визуального искусства, тогда как в английском — это любой универсальный творец. Книга художницы в этом смысле — не просто соединение медиумов, а способ мышления без деления на виды и роды искусства.
Тем более, что само словосочетание "книга художника" остаётся маскулинным, несмотря на существование устоявшейся формы "художница". И этот сдвиг — не только языковой, но и оптический: попытка увидеть внутри уже сложившейся традиции другую линию — ту, что во многом была задана художницами, теми самыми "амазонками авангарда", для которых работа с формой, текстом и пространством изначально не укладывалась в жёсткие границы медиумов.
И здесь же вспоминается, например, "Роман-холодильник" Константина Звездочетова, существующий по принципу остросюжетного детектива: у него есть обложка-дверца, приоткрывающая другой мир, но за ней — не плоские страницы с линованным текстом, а переход в другое измерение, задействованное объектами четырёхмерное пространство. Внутри нас ждут заметки, раскинутые по углам, предметам и даже снаружи, гипертекстуальные отсылки, цепляющиеся одна за другую, чтобы сложиться в одну историю.
Но более холодный опыт концептуализма здесь переосмысляется: книга становится не только новым пространством, но и способом его проживания — через призму женского взгляда, поэтического и телесного одновременно.
Особенно остро это ощущается в работе с пустотой.
Пустота здесь — не отсутствие, а часть высказывания. Пустота как честь произведения: выверенные паузы, резко настающая тишина посреди ужасно громкого фильма, которая производит чуть ли не большее впечатление, чем тонкая работа со всеми слоями звуков и их наложений. В изобразительном искусстве ещё принято говорить о "негативном пространстве" — умении обставить всё пустое, оставшееся на листе, таким образом, чтобы оно приобрело собственное значение, стало "позитивным".
Пустота — ключевая категория и для трансфуристов
(группа поэтов, сплотившаяся вокруг самиздатовского журнала "Транспонанс" в 1970–80-е годы. – ред.). Публикаторы журнала, поэты и художники Сергей Сигей и Ры Никонова, считали своей ключевой творческой задачей развитие идей довоенного литературного авангарда., Ры Никоновой (Анны Таршис) и её мужа Сергея Сигея (Сигова). Это область возможности, в котором текст ещё только может возникнуть — в любое из мгновений.
И именно из этих пауз, из этих "пустот" вырастает движение выставки: от плоской страницы к объёму, от книги — к объекту, ткани, звуку, экрану.
Книга перестаёт быть страницами и начинает тесниться собственным словом, стремясь заполонить всё пространство — включая пространство музея, превращая его в своего рода книгу-куб.
Кульминацией как раз и становится зеркальный куб, реконструированный по инструкциям Риммы Герловиной. Внутри него звучит поэма художницы, и голос, отражаясь, проходит через куб как через тело слушающего, множится, дробится, возвращается пренасыщенным, резонируя. Мы встречаем миллионы преград из собственного опыта, наших проекций в зеркалах. Весь мир — наше отражение, у нас на ладони в виде книги, начинающей говорить и дышать.
"Это я… слева… я справа… я сверху… я снизу…" — текст разлетается на отражения, собираясь в единое "я", обнаруженное внутри этой коробки.
Завершается всё сценой после титров — медиумом кино: как будто претворяясь в жизнь, но уже в её подобие, передавая зрителю его акторность — там, за пределами выставки.
В итоге "Книга художницы. Татуировка пустотой" оказывается самостоятельной книгой, которая живёт собственной жизнью и дыханием — как зеркало, поднесённое ко рту, говорит нам о том, что мы ещё живы.
Книга художницы, вытатуированная пустотой, — это не только запечатление в вечности, но и негативное пространство, используемое так, что подсвечивает нужное и отбрасывает пустое. Настоящее эссе — поэтическое, эмоциональное, рассказанное через живые формы, паузы и переходы от одного трепещущего сердца художницы к другому.
