Фото предоставлены пресс-службой театра
И это именно "Макбет" Кончаловского, а не "Макбет" Шекспира. Обратившись к одной из самых мрачных трагедий Шекспира, режиссёр предлагает зрителю не буквальную реконструкцию знаменитого текста, а глубокую авторскую интерпретацию, в которой классика вступает в диалог с современностью.
Кончаловский признается, что при подготовке спектакля его волновало "такое понятие, как соразмерность":
- Насколько мы можем быть соразмерны этому гению? Это огромная величина, пласт, я бы сказал. Стеклянная пирамида, по которой ползешь к вершине и все время сползаешь вниз, потому что она стеклянная. Сложно доползти до вершины, ну хотя бы до половины доползти...
Кое-кого его ключевое решение — перенос действия на Кавказ — повергнет в эстетический шок. Но не меня — в 90-х годах я видела и не такое: в одном берлинском театре герои "Макбета" "резвились" в бассейне с "кровью". Так что решение Кончаловского оригинальное, но не самое радикальное, скажем прямо. Оно вполне оправдано: ведь, по большому счету, "макбетовщины" хватает в любой географической точке. Жажда контроля, власти — это вечная зараза в любой стране. А здесь эти страсти пылают особо темпераментно – как угли для шашлыка под ритмы безудержной лезгинки с саблями-кинжалами, которые регулярно втыкаются в пол сцены к ужасу и содроганию первых рядов партера. Здесь кстати пришлась и каскадерская (!) группа. Похоже, именно из-за этого ритма бешеной кавказской пляски-гонки и прибег мастер к такому небанальному решению...
Такой ход, согласитесь, кардинально меняет оптику восприятия пьесы: вместо средневековой Шотландии — Кавказ, пространство с особой культурной и психологической атмосферой. Кавказский колорит четко считывается через костюмы из фактурных тканей с этнографическими мотивами, через звуковое и музыкальное сопровождение (мощный ансамбль-оркестр с ударными, гитарой и даже дудуком!), наконец, через сценографию (кстати, самого Кончаловского!) мы видим символические образы, отсылающие к горным ландшафтам и клановым традициям.
И такой перенос, похоже, не искажает суть шекспировского текста, а, напротив, усиливает его универсальность: борьба за власть, предательство, одержимость пророчествами и магией оказываются вне времени и географии.
Главная фигура здесь, конечно, обуреваемый бесами Макбет, которого играет (так и хочется сказать — танцует) Евгений Ткачук. В нем борются злодей и человек, безвольный и жалкий, раздавленный грузом обстоятельств и собачьей преданностью жене-злодейке (в роли аморфной леди Макбет Юлия Высоцкая). Его внешне невзрачный герой-безбожник не сразу решается на злодейство – колеблется, страдает, ищет себе оправдания. Убивает и мучается. Мучается и убивает. Именно эта внутренняя борьба делает его пугающе живым. Природное обаяние актёра, работающего, в основном, в кинематографе, здесь пришлось кстати – зритель видит в нем не монстра, не воина, а неуверенного подкаблучника, поддавшегося соблазну власти и порочной любви.
Но так ли это? Банальная вроде истина: за каждым успешным мужчиной стоит женщина. Начинаем сомневаться. Ибо и сам Макбет, и его супруга, хотя и сначала старательно демонстрируют нам свои животные инстинкты, влюблены отнюдь не друг в друга, а в мечту о власти. Вот что мотивирует их на злодейства.
Причем Юлия Высоцкая в роли леди Макбет воплощает достаточно сложную амбивалентность персонажа. В её схематичной интерпретации героиня — не просто демоническая искусительница, а почти феминистка-карьеристка, мечтающая подняться на ступеньку выше в иерархии. Ее истерическая сила рождается из отчаяния и веры в "великую цель" – стать королевой. Даже по росту она выше Макбета-Ткачука — что уже концептуально. Актриса пытается подчёркивать трагическую глубину образа, но невольно уходит в тень перед кавказскими страстями мужа и его окружения.
Тут кстати и рама этому демонизму — глухие стены как барьер между добром и злом. Как ни странно, Кончаловский углядел родство между шотландскими и кавказскими замками. И дело тут не только в архитектуре и больших кувшинах, а в принципе сценографии, которая достаточно аскетична. Нет пышных декораций, акцент сделан на символических деталях. Действие происходит во дворе: две глухие стены, в которых четыре двери. И они регулярно оказываются заперты перед героями, что тоже весьма символично. Световые контрасты (художник по свету — Нарек Туманян) также подчёркивают дуализм добра и зла. А пластические решения, придуманные хореографом Рамуне Ходоркайте, превращают массовые сцены в ритуальные действа — то ли безумный танец с саблями, то ли мистическое шаманство...
За этими кровавыми лезгинками и бесконечными предательствами героев маячат особые смыслы. Но если Шекспира больше интересовал политический аспект событий на его родине, то Кончаловский, похоже, фокусируется на психологии власти и вины. Его "Макбет" — это о "преступлении и наказании". Это история о том, как амбиции разрушают личность; страх и паранойя становятся неизбежными спутниками преступления; пророчества лишь обнажают уже пульсирующие в крови тёмные желания героев.
Причем Кончаловский не морализирует, а оставляет зрителю право на собственную интерпретацию. И потому финал не даёт внятных ответов — лишь усиливает ощущение безысходности, что соответствует шекспировской традиции. Финальный танец безумного героя с кинжалом в груди, как и его регулярные пробежки на авансцену, смахивает на мощный вопросительный знак: я прав или нет? Вы со мной или против?
Так что "Макбет" Кончаловского — это еще и ребус, и провокация, высказывание одновременно интеллектуальное и при этом блестящее по форме, что бывает довольно редко. Режиссер отталкивается от шекспировского текста, предлагая нам свое видение, свою оригинальную визуальную и смысловую трактовку. Причем мощная актерская игра-пластика-танец здесь необходимое условие.
Конечно, эта постановка не для отдыха, не для лёгкого вечера в театре: она требует внимания, готовности к диалогу с классикой и способности переживать достаточно сложные эмоции. Тем не менее, такой "Макбет" напоминает нам, почему Шекспир остаётся актуальным спустя столетия — его герои продолжают отражать вечные противоречия человеческой природы. И в Шотландии, и в Грузии, и в России, словом, везде...
