Максимилиан Волошин – Петроний Серебряного века

Дорогие читатели, настоящей публикацией открываю рубрику «Колонка Саши Кругосветова», где буду рассказывать об известных людях, о необычных встречах, о путешествиях, о любимых местах, о местных легендах, вообще о нашей стране – той, которую знал и любил, начиная с первого сознательного возраста. Почему начинаю с Волошина? С одной стороны, его творчество – как литературное, так и живописное – очень близко мне, с другой – восприятие наследия Максимилиана Александровича в литературной и художественной среде до сих пор остается неоднозначным. Автора данной  заметки, к примеру, тоже кто-то хвалит, а кто-то ругает. Публикации в этой колонке дадут, видимо, новые поводы для того и другого.

Максимилиан Волошин был поэтом и художником, виртуозным переводчиком европейской поэзии, критиком, чьи статьи о русской и французской культуре охватывали литературу, живопись и театральное искусство, мыслителем и даже немного пророком. По широте интересов Волошин уступает, конечно, Леонардо да Винчи, «универсальному человеку» эпохи Возрождения, но сравнивать их вполне возможно. Такими уж были выдающиеся деятели Серебряного века: им хотелось охватить и успеть – буквально все и в самых разнообразных сферах. Эта неуемность, кстати, роднит с ними и наше поколение «шестидесятников».

Сам я долгие десятилетия был инженером, ученым, изобретателем – «физиком», как тогда говорили, – но при этом и «лириком» тоже: с юности рисовал, резал по ганчу и скульптуру, занимался многими видами спорта, участвовал в КВН и агитпоходах, пробовал силы и в литературе – но всерьез занялся худлитом лишь после семидесяти. Плюс к тому, смолоду влюбился в Крым и, конечно же, в Коктебель (Планерское в советские времена). Ходил тайными тропами Карадага, заплывал в подводные гроты, прислушивался к рычанию жерла доисторического вулкана (а может, и карадагского змея, все еще живущего, по мнению местных рыбаков, в недоступных пещерах), быстрым кролем «привязывал к берегу» загадочные Золотые ворота… А где Коктебель, там и Волошин.

              Его полынь хмельна моей тоской,
            Мой стих поет в волнах его прилива,
            И на скале, замкнувшей зыбь залива,
            Судьбой и ветрами изваян профиль мой.

Так что у автора достаточно причин для особого отношения к Максимилиану и его творчеству.

Мне кажется, Волошин был одной из самых заметных фигур Серебряного века. Его значение явно недооценено – возможно, лишь потому, что уже в начале второго десятилетия советской власти был наложен запрет на упоминание о его творчестве. Только 10 сентября 1961 года в Симферопольской областной картинной галерее состоялось открытие «Выставки акварелей художника и поэта Максимилиана Александровича Волошина». Художник – на первом месте! Правда, на пригласительном билете поместили отрывок из его стихотворения «Коктебель»:

Как в раковине малой – Океана

Великое дыхание гудит,

Как плоть ее мерцает и горит

Отливами и серебром тумана,

А выгибы ее повторены

В движении и завитке волны, –

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммери́и темная страна,

Заключена и преображена.

В 1961-м он начал возвращаться в русскую культуру в качестве художника. Поэзия Волошина стала доступной советскому читателю лишь в 1977-м в связи со столетием со дня рождения, да и то в крайне урезанном виде. С наступлением «лихих 90-х» среднестатистическому читателю стало не до поэзии. Неудивительно, что подлинная значимость Волошина прошла мимо многих из нас, автор заметки – в их числе. Оказавшись в Коктебеле 60-х и впервые услышав стихи Максимилиана, я принял их всем сердцем, но в то время так и не осознал масштаба личности поэта.

Впрочем, и современники подчас относились к Волошину предвзято. Владислав Ходасевич, гостивший в доме Максимилиана в Коктебеле летом 1916-го, в письмах к жене называл его «мистическим гурманом». Дружба-вражда тогда была обычным делом в литературных кругах – как, впрочем, и сейчас. Осипа Мандельштама в тех же письмах Ходасевич называл «посмешищем всекоктебельским». Это не мешало ему приятельствовать с обоими и выступать на общих творческих вечерах.

Еще более категорично в заметках 1912 года высказался о нем поэт и литературный критик Борис Садовской: «В журнал “Весы” Волошин шесть лет давал стихи свои и переводные, статьи, заметки, рисунки, и все у него выходило прилично, старательно и бездарно. Волошину, к счастью для него, не дано сознавать своего комизма: он искренно доволен собой и даже счастлив. Оттого дружить с ним легко: человек он покладистый и добрый». От этой публикации Садовского пошло прозвище Волошина «трудолюбивый трутень». Максимилиан вполне мог производить подобное впечатление. Служа искусству, он вкладывал много страсти и души во все, чем бы ни занимался, но экстравагантный образ жизни создавал прямо противоположное восприятие его личности.

Обратимся к раннему периоду жизни поэта. В десять лет он начал учебу в частной Поливановской гимназии, из которой перешел во второй класс Первой Московской мужской гимназии. В третьем классе за неуспехи в учебе Максимилиан был оставлен на второй год. О периоде начального обучения поэт писал: «Это самые темные и стесненные годы жизни, исполненные тоски и бессильного протеста против неудобоваримых и ненужных знаний». Здесь мы касаемся сокровенных струн души будущего поэта: горячо отдаваясь всему, что было искренне интересно, все прочее он отметал как ненужное. Кто из нас не хотел бы жить так же? Но человеческое общество безжалостно и сурово к подобным вольнодумцам.

На исходе жизни Волошин вспоминал, что в 1893-м, после его с матерью переезда в Коктебель, директор Феодосийской гимназии, ознакомившись с отзывами прежних педагогов, развел руками: «Сударыня, мы, конечно, вашего сына примем, но должен Вас предупредить, что идиотов мы исправить не можем».

Впрочем, от подобного нелицеприятного отношения не осталось и следа, едва Максимилиан начал учебу. В своих поздних дневниках он писал: «Мои стихи и моя начитанность произвели такое впечатление, что педагоги стали ко мне относиться как к “будущему Пушкину”». В этом весь Волошин – демонстративно похвастаться: назло врагам и завистникам! Сравнение с Пушкиным кажется фанфаронством и несомненным преувеличением. У Максимилиана было немало ученических и проходных стихов, и тем не менее его лучшие зрелые произведения – среди вершин поэзии Серебряного века.

Феодосийская гимназия в жизни Волошина во многом сыграла ту же роль, что Царскосельский лицей для Пушкина. Там он не только писал стихи, но и участвовал в ученических театральных постановках, всерьез увлекся рисованием. А когда в гимназии была устроена выставка в честь Ивана Айвазовского, сам прославленный живописец обратил внимание на работы Волошина, воскликнув: «А этот шельмец будет рисовать!»

Спустя годы рисунки и акварели Максимилиана высоко оценивали многие выдающиеся художники и искусствоведы. Сам Александр Бенуа в статье «О Максимилиане Волошине», вышедшей в 1932-м в Париже, отмечал достоинства работ поэта: «…в них пленительная легкость сочеталась с отличным знанием природы. Именно – знанием, ибо Волошин не писал этюдов с натуры, но строил и расцвечивал свои пейзажи “от себя” и делал это с тем толком, который получается лишь при внимательном и вдумчивом изучении… Не так уж много в истории живописи, посвященной только “настоящим” художникам, найдется произведений, способных вызывать мысли и грезы, подобные тем, которые возбуждают импровизации этого “дилетанта”».

Сергей Константинович Маковский, поэт и художественный критик, основатель легендарного журнала «Аполлон», писал в книге «Портреты современников»: «Волошин – явление на закате российской имперской культуры. Фигура ни с какой другой не сравнимая. Пора серьезно вчитаться в его стихи. В них сверкают те пророческие зарницы, которые именно в наше время все тревожнее свидетельствуют о надвигающейся грозе».

Поэт в России – всегда отчасти пророк. Зачастую с печальной судьбой. О жизни Волошина можно сказать, что она сложилась относительно благополучно по сравнению с судьбой ряда других поэтов Серебряного века.

Окончив гимназию, Максимилиан поступил на юрфак Московского университета. На втором курсе, в 1899-м был арестован за организацию студенческих беспорядков. Был сослан как раз в любимую Феодосию, а год спустя вернулся в Москву, восстановился в университете и перешел на третий курс. Правда, от участия в студенческом движении Волошин не отказался, за что в августе 1900-го вновь был арестован. На сей раз его выслали в Среднюю Азию, откуда через полгода он отправился в Париж. А в 1903 году вновь возвратился в Москву и с того времени, не боясь преследования властей, жил то в России, то во Франции.

Тем не менее Октябрьскую революцию поэт встретил в Крыму, где, как мы знаем, впоследствии происходили самые драматичные события. Весной 1919-го Алексей Толстой звал Максимилиана уехать с ним за границу – Волошин отказался: «Когда мать больна, дети остаются с нею».

Поэт был в Крыму при белых и при красных. В июне 1919-го, когда в бухту Коктебеля вошли крейсер «Кагул», два английских миноносца и баржа с десантом генерала Слащева, Максимилиан выступил парламентером и, рискуя жизнью, уберег поселок от уничтожения. А потом в Крым пришли красные; вдохновитель террора Бела Кун разрешал поэту вычеркивать из расстрельных списков тех, кого Максимилиан знал, – в итоге ему удалось спасти десятки людей.

Пережил голод. И в 1922-м писал, обращаясь к Руси, в стихотворении «На дне преисподней»:

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

Волошину невероятно повезло – уцелеть, пройдя через перипетии кровавой гражданской войны. Репрессии 1920-х тоже обошли его стороной. А до Большого террора он «счастливо» не дожил. Удача ли это? Учитывая, что взгляды поэта на российскую жизнь после гражданской войны не укладывались в русло большевистской идеологии… безусловная удача! Удача с горьким привкусом. И с привкусом некоей юродивости. Объясню почему.

Уже упоминавшийся выше Сергей Маковский рассказывал, что в 1924 году Максимилиан приезжал в Москву, где читал свои апокалипсические поэмы в Кремле и за это его даже благодарили. Маковский заключает: «Если бывают чудеса, то это одно из них. Осип Мандельштам – и сколько еще! – погиб за острословие куда менее взрывчатое. Очевидно, неистовому Максу “мятеж” сходил с рук, потому что кремлевские владыки не считались с ним, прощали ему вдохновенные выпады как никому не опасное и в общем маловразумительное чудачество».

Пролетарская культура, которой он искренне пытался быть полезен, объявила поэта «живым трупом». Местный сельсовет считал его буржуем – а буржуям в полуголодном Крыму не продавали ни еды, ни керосина. Фининспекция не верила, что Волошины не зарабатывают на гостях, требовала оплаты налога на доходы от гостиницы. В 1929-м Максимилиана подкосило «дело чабанов», запросивших от него компенсации за овец, которых, якобы, разорвали волошинские собаки: добрые, мирные, немолодые. Суд постановил собак ликвидировать; у Волошина случился инсульт, после которого он уже не писал. Дальше – коллективизация и вновь голод. В 1932-м его не стало. Астма, грипп, недоедание, последствия инсульта – не это все добило поэта. Добила, как некогда Блока, духота. Невозможность жить.

Позволю себе сравнить Волошина со столь же безвременно почившим Петронием Арбитром, римским сенатором и автором романа «Сатирикон». Тем более что сам Волошин в своей поэзии не раз примерял на себя образ римлянина, а в стихотворении 1918-го «Преосуществление» сравнивал вечный город с Россией:

И новый Рим процвел – велик

И необъятен, как стихия.

Так семя, дабы прорасти,

Должно истлеть…

Истлей, Россия,

И царством духа расцвети!

Петроний, которого прозвали «арбитром изящества», был своего рода античным повесой – таким же «трудолюбивым трутнем», как Волошин, столь же разносторонним человеком, увлеченным разными видами искусств, в том числе литературой. Его «Сатирикон» – древнейший из дошедших до нас романов. Он соединяет философские рассуждения с пародийной сатирой. И то, и другое крайне близко Волошину. Максимилиан тоже был арбитром изящества своего времени. И как роман Петрония стал для нас живым путеводителем по античности, так жизнь и биография Волошина могут многое рассказать нам о Серебряном веке. Об этом мы поговорим в следующих публикациях.

***