Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
В коротком очерке невозможно подробно рассказать о песнях и исполнителях русского зарубежья 1970-80-х годов: тема обширная. Но тогда до нас, живущих за «железным занавесом», пусть и слегка приоткрытым в 60-е, слишком мало тех песен добиралось из-за границы. Только в 90-е многое стало меняться, в том числе и в массовой музыкальной культуре. Поделюсь воспоминаниями о том, что когда-то казалось мне важным.
Прежде всего на ум приходит блистательная фигура Дины Верни, женщины с удивительной судьбой, записавшей в 1975-м музыкальный диск «Блатные песни» по материалам, собранным во время ее поездок в Москву в 1950-60-х годах. Энциклопедии отмечают, что песни, исполненные Диной, стали хитами советского андеграунда наряду с песнями Аркадия Северного и бардов, о которых мы говорили в предыдущем очерке. Возможно, так оно и есть. Во всяком случае, у меня была возможность послушать записи многих из этих песен на магнитофонных лентах, переписанных моими «продвинутыми» друзьями. И если во всем мире Дина Верни была известна прежде всего как натурщица и галеристка, то в советскую жизнь она пришла именно в качестве исполнительницы песен неволи.
Ее судьба, на первый взгляд, выглядит благополучнее многих из тех, кто уезжал в годы застоя, а тем более – после революции 1917-го. Но это лишь на первый взгляд. Дина Айбиндер (фамилия по отцу) оказалась в Париже шести лет от роду. Появилась на свет она в музыкальной еврейской семье в Кишиневе, отец ее был пианистом, мать – музыкантом, тетя – оперной певицей. И в 1925-м родители уехали с нею из Румынии в Париж, вряд ли познав в полной мере ужасы гражданской войны Советской России. В Париже Яков Айбиндер, отец Дины, устроился аккомпаниатором сеансов немого кино – имел хоть и скромный, но надежный заработок.
И все же выживать им было непросто. Неслучайно в свои пятнадцать Дина стала натурщицей и позировала: вначале Майолю, потом Матиссу, Боннару и Дюфи. В том числе обнаженной. Аристиду Майолю, крупнейшему из французских скульпторов Нового времени, на момент знакомства с Диной было семьдесят три. Правда, вовсе не обязательно, что их отношения переходили за платонические грани. Так или иначе, но на многих ранних скульптурах Дины ее голова наклонена, взгляд – отвлечен и сосредоточен; во время позирования она делала уроки, а пожилой скульптор даже соорудил специальную подставку для ее учебников.
Все ли складывалось исключительно невинно? Кто знает. Позирование Майолю не помешало девятнадцатилетней Дине выйти замуж за подающего надежды кинооператора Сашу Верни[1]. Сам же Аристид Майоль, погибший в 1944-м в автокатастрофе, все свое состояние и коллекции завещал Дине, а она всю дальнейшую жизнь посвятила продвижению его творчества. Но не будем лезть в тайны великих. Как бы там ни было, Аристид Майоль был для Дины Верни преимущественно отцовской фигурой. Что касается ее родного отца, то 12 декабря 1943-го Яков Айбиндер погиб в польском концлагере Освенцим – вот вам и «легкая судьба»!
Да и сама Дина Верни была на волосок от гибели – и не раз! Когда фашисты оккупировали Францию, она оказалась не просто еврейкой, а еврейкой, участвовавшей в движении Сопротивления. Майоль укрывал ее в своем имении, но Дина без ведома благодетеля использовала его покровительство, чтобы переправлять беженцев через Пиренеи в Испанию. Когда ее впервые арестовала французская полиция, Майолю удалось спасти свою натурщицу, возможно, и музу. Но после этого она отправилась в Париж, где продолжала заниматься тем же. В 1943-м ее арестовало гестапо. Дине пришлось пережить полгода тюрьмы – не так уж много по меркам советского ГУЛАГа, где случались и двадцатипятилетние сроки, но и немало: каждый день в фашистских застенках запросто мог стать для еврейки последним. И вновь Дине удалось уцелеть лишь с помощью Майоля. Вероятность счастливого исхода была минимальной, но Верни понимала, на что шла. Для меня очевидно: в лучших своих проявлениях она была истовой праведницей, ради идеи забывавшей о собственной безопасности и судьбе.
Правда, не только праведницей, еще и авантюристкой. «Но самой высокой и лучшей марки», – как сформулировал это Сергей Есенин. Такой она была всю жизнь. В 1950-60-х годах Дина Верни приезжала в Москву и общалась как с художниками андеграунда, так и с певцами. «Интеллигенция поет блатные песни», – как верно обозначил Евтушенко (см. предыдущий очерк). Дине Верни, побывавшей в гестаповских застенках, эта специфическая субкультура, вырастающая из народного творчества, дающего ростки жизни даже в неволе, вовсе не показалась чужеродным явлением: «Очарование языка, юмор, тоска и жестокая сила этих песен создают неповторимую поэзию, где грубость граничит с нежностью. Песня заключенного, сидящего далеко-далеко, летит, подобно ласточке, преодолевая огромные пространства».
Провоз через границы СССР подобных текстов, тем более – записей песен, квалифицировался бы как преступление – даже для прославленной фигуры французского Сопротивления. Дина Верни заучивала услышанное наизусть. В 1975-м во Франции появился тот самый диск «Блатные песни». Исполнялись они по-русски, но сопровождались напечатанными на вкладыше к пластинке переводами на французский, английский и немецкий. Песни эти как бы считались антисоветскими, однако вездесущее КГБ пресекало их распространение скорее для проформы (могу ошибаться, но так мне виделось по ощущениям того времени, когда в моем окружении, вовсе не диссидентском, а лишь претендующем на свободомыслие, такие записи распространялись без проблем).
Первая из песен альбома – «Когда с тобой мы встретились» – на стихи гениального режиссера Андрея Тарковского:
Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела,
И в парке тихо музыка играла.
А было мне тогда еще совсем немного лет,
Но дел успел наделать я немало.
Лепил я скок за скоком, а наутро для тебя
Бросал хрусты налево и направо.
А ты меня любила и часто говорила:
«Житье блатное хуже, чем отрава!»
«Скок» – это жаргонное слово, означающее квартирную кражу со взломом. Но песня, мне кажется, отражает и общечеловеческие чувства; блатная среда в ней – во многом лишь для колорита.
А вот еще одна песня из того же альбома, вполне свободно прозвучавшая в 1965-м в комедии Гайдая «Операция “Ы” и другие приключения Шурика» в исполнении Юрия Никулина:
Постой, паровоз,
Не стучите, колеса,
Кондуктор, нажми на тормоза.
Я к маменьке родной
С последним приветом
Спешу показаться на глаза.
Дина Верни вывозила ее в своей памяти, боясь засветиться перед гэбистами, а вскоре песня запросто прозвучала в популярном фильме. В Советском Союзе власти предержащие в преддверии будущего крушения не всегда понимали, что еще было запретным, а что уже нет: компетентные люди различных ведомств могли это определять по-своему.
Важнейшими композициями из альбома Верни для меня лично стали две песни Юза Алешковского. Во-первых, «Песня о Сталине»:
Товарищ Сталин, вы большой ученый –
В языкознаньи знаете вы толк;
А я простой советский заключенный,
И мне товарищ – серый брянский волк.
Эту песню исполнял и Высоцкий. Тот же Евгений Попов так отзывался о ней: «“Этот человек, слышащий русский язык, как Моцарт” (фраза Иосифа Бродского), стал классиком, написав песню “Товарищ Сталин, вы – большой ученый”, которую в СССР не знал только тот, кто вообще ее не хотел знать… А еще Бродский писал: “Перефразируя известное высказывание о гоголевской шинели, об Алешковском можно сказать, что он вышел из тюремного ватника”».
И все же «Окурочек» представляется мне самой важной песней Алешковского. Она, кстати, завершила пластинку Дины Верни (возможно, исполнительница выбрала ее, посчитав наиболее сильной, и чтобы закончить альбом на верхней ноте):
Из колымского белого ада
Шли мы в зону в морозном дыму,
Я заметил окурочек с красной помадой
И рванулся из строя к нему.
«Стой, стреляю!» – воскликнул конвойный,
Злобный пес разодрал мой бушлат.
Дорогие начальнички, будьте спокойны -
Я уже возвращаюсь назад.
Для понимания песни нужно представить себя заключенным в исключительно мужском окружении, который вдруг увидел окурок с женской помадой. Не бытовая деталь, даже не эротика, а мечта – не пошлая, а скорее возвышенная. Впрочем, боюсь, что я могу лишь фантазировать на сей счет.
Или вот эти строки: «С кем ты, курва, любовь свою крутишь? С кем дымишь сигареткой одной? Ты во Внукове спьяну билета не купишь, чтоб хотя б пролететь надо мной!»
Несомненно гениальная песня – для тех, кто ценит, разумеется. Ее можно поставить в один ряд с такими сокровищами мирового шансона, как «Ванинский порт» и «Так здравствуй, поседевшая любовь моя».
После выхода в альманахе «Метрополь» в 1978-м текстов арестантских песен Алешковского, поэта заставили эмигрировать. Это можно оценивать двояко. То ли хорошие были времена, что не посадили, а выдавили из родной страны, то ли плохие – вынудили эмигрировать. Так или иначе, в 1979-м Алешковский оказался в США почти без средств к существованию.
А песня «Окурочек» к тому времени уже была в репертуаре легендарного Ива Монтана. Алешковский узнал о неожиданной зарубежной популярности своего творения от Дины Верни и спросил, нельзя ли получить хоть немного с великого исполнителя. Ничтоже сумняшеся, она сразу позвонила знаменитому певцу, с которым была дружна. Ив Монтан поначалу заявил, что не понимает, что к чему, потому что считал песню народной, но, разобравшись, очень скоро и без каких-либо адвокатов и судов перевел Алешковскому неплохие деньги, позволившие тому обосноваться в США.
Такова судьба Алешковского. Без помощи Дины Верни и без доброго отношения Ива Монтана кому-то за рубежом он вряд ли был бы нужен. Так, к сожалению, случалось со многими. Потом, к счастью, у Алешковского многое поменялось. В 2001-м он стал лауреатом Немецкой Пушкинской премии, присужденной «за творчество, создаваемое писателем с 1950-х годов», а в 2011-м его «Маленький тюремный роман» занял первое место в номинации крупная проза «Русской премии» – главного международного литературного конкурса русскоязычных писателей. Нисколько не принижаю его заслуг, но, предполагаю, это было скорее лотереей: кто-то из других уехавших поэтов и прозаиков заслуживал не меньшего. А, пожалуй, и из не уехавших тоже.
Мне почему-то вспомнилась судьба Гайто Газданова, дарование которого сравнивалось с набоковским, а творчество стало известно в России лишь в 1990-е. Белый офицер, в ходе Крымской эвакуации в 1920-м он уплыл в Турцию, большую часть жизни провел в Париже. Работал грузчиком, мойщиком паровозов, слесарем, преподавал русский, был клошаром и ночным таксистом. Несмотря на известность и всеобщее признание, работу таксиста Газданов смог оставить лишь в 1950-м после выхода его романа «Призрак Александра Вольфа», переведенного на основные европейские языки.
Если вернуться к прошлому, то мне, конечно, импонирует Вилли Токарев – русский талант первого ряда, который был не нужен ни на Западе в 1980-е, ни в России 1990-х, но добившийся признания везде.
Настоящее имя Вилли Токарева – Вилен. Назвали его по моде тех лет инициалами вождя: Владимир Ильич Ленин. Происхождение – вполне пролетарское. Уже в четырнадцать, в 1948-м, будущий певец совершил свое первое морское плавание, устроившись кочегаром на корабле. После армии получил среднее музыкальное образование, окончив музыкальное училище при Ленинградской консерватории по классу контрабаса. Его разглядел Александр Броневицкий, руководитель вокального ансамбля «Дружба». Работая в этом ансамбле, Вилли написал песню «Дождь» на стихи Михаила Рябинина для Эдиты Пьехи:
Дождь, ну и пусть, гром, ну и что ж,
я не боюсь – ты не придешь,
я постою, я помолчу,
я этот дождь слышать хочу.
Многим из старшего поколения песня знакома. Некоторые утверждают, что Токарев пел ее лучше Пьехи. Из-за гонений на джаз Вилли Токарев был вынужден уехать в Мурманск – там стал исполнителем собственных песен. Среди них хит 1973-го «Мурманчаночка»:
Расплатился с морем милями,
возвратился в порт родной,
здесь глаза увижу милые
и скажу лишь ей одной:
здравствуй, здравствуй, мурманчаночка,
знаю, ты меня ждала
и любовь твоя, как чаечка,
по морям за мной прошла.
Легкий текст, незамысловатая мелодия – вполне себе ресторанная, но песня западала в душу простым людям, потому, наверное, и стала популярной.
В 1974-м сорокалетний Вилли Токарев эмигрировал в Америку, как сам утверждал, «с пятьюдесятью долларами в кармане». Работал на первых порах курьером, уборщиком, разносчиком газет, таксистом. Пытался отложить деньги на запись пластинки – четыре раза его грабили. Однажды чернокожий гангстер едва не убил – как раз под Рождество. Возможно, поэтому у Токарева родились такие строки:
Господа эмигранты,
Вы чужие везде.
Шли порой, как ни странно,
От удачи к беде.
. . . . . . . . . .
Позабыт, позаброшен,
В невезучей судьбе.
Знай, нигде ты не прошен,
Нужен только себе.
Тем не менее в 1979-м Вилли Иванович выпустил все-таки свою первую американскую пластинку «А жизнь – она всегда прекрасна!». Особого успеха ему это не принесло, но два года спустя появилась вторая – «В шумном балагане», сделавшая его звездой среди русских эмигрантов. Жизнь постепенно налаживалась.
Возвращаться обратно,
Гордость нам не велит.
Хоть душа троекратно,
Ностальгией болит.
Так – в его песне, но для себя Токарев решил иначе. И уже в 1989-м прилетел в Советский Союз. Провел более семидесяти концертов по всей стране, а в 90-е и вовсе осел в Москве. Думаю, это было правильным решением. В отчаянных ситуациях русская песня может жить и вне России, но лучше, если она возвращается в родную страну.
[1] Саша Верни – французский кинооператор из семьи еврейских иммигрантов из Российской империи, снявший шедевры мирового кинематографа: «Хиросима, любовь моя», «В прошлом году в Мариенбаде», «Дневная красавица».
