Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
Мастерская Якова Басова в Алупке представляла собой красивый двухэтажный дом из ракушечника, с итальянским двориком, расположенный неподалеку от берега моря и Большого Хаоса[1]. Его картина «Старый дом» с изображением мастерской теперь хранится в Ялтинском историко-литературном музее. В те давние времена мы заглядывали к этому удивительному художнику далеко не только из-за его прекрасной дочери Ирины. Сам Яков Александрович был крупным интересным мужчиной в возрасте, интеллигентным, доброжелательным и гостеприимным. Живя в Ленинграде, Басов писал маслом довольно унылые (на мой взгляд) «совковые» картины, отвечавшие требованиям соцреализма. Но, перебравшись в Крым, изменил манеру письма, начал создавать акварельные пейзажи. Постоянно работал на пленэре, ходил в горы, встречал рассветы. Открылось второе дыхание. Многие его работы того времени теперь экспонируются в очень хорошем Симферопольском художественном музее и в других музеях Крыма. А уж какая непростая биография у него выдалась! Об этом и поговорим.
Родился Яков Александрович (Айзикович) Басов в 1914-м в бедной, но дружной семье столяра-краснодеревщика. Он оказался самым младшим – шестым ребенком. Главным напарником детских игр Яши стал брат Моисей, который был всего на два года старше. Впоследствии Басов вспоминал: «Мы, дети, жили своим миром, интересами улицы, двора, игр. Вряд ли родители обращали внимание на то, что мы делали. Главное: чтобы мы, я и брат, были честными, “хорошими” детьми».
Первые годы будущего художника протекали в многонациональном симферопольском дворике, где все хранили традиции своих народов, но уважали обычаи соседей. Прекрасное место, полное самых разных колоритов! Однако удержишь ли подрастающего мальчишку возле дома? Тем более, когда неподалеку базар – главная точка коловращения подрастающего поколения. Яков Александрович рассказывал: «С тех пор, как я себя помню, притягивал красочностью симферопольский рынок – неповторимый мир, перекресток всех дорог Крыма. Горы дынь и арбузов, лошади у телег, загорелые люди в ярких одеждах – и все это под ослепительным солнцем! Таково было мое первое художническое видение».
Именно там, среди лотков с фруктами и дарами Черного моря, где были «из Керчи – судаки и камбалы, из Феодосии – барабулька, кефаль, из Севастополя – крупная рыба: белуга, петухи, лобан», Яша Басов черпал вдохновение и пробовал свои зарисовки увиденного. Айзик Нахманович, осматривая этюды восьмилетнего сына, угадал в них ростки будущего таланта. А уж он-то мог судить далеко не только с предвзятых родительских позиций, ведь столяр-краснодеревщик, способный своим трудом содержать семью с шестью детьми и женой-домохозяйкой, – это не какой-то ремесленник, а талант, высоко оцененный заказчиками, и понимающий, что к чему.
Басов-старший решился показать работы малолетнего Якова самому Николаю Семеновичу Самокишу, прославленному живописцу и графику, члену Императорской Академии художеств – сумевшему, кстати, продолжить творческую деятельность и при советской власти,[2] – который в ту пору жил в Симферополе и набирал учеников в свою студию.
Несмотря на юный возраст Яши, Самокиш увидел потенциал его еще неумелых, но уже талантливых работ. Басов-младший начал заниматься в студии за символическую для 1922 года плату в три рубля за урок[3]. Знавший цену тяжело достававшимся деньгам Айзик Нахманович даже испугался, что столь низкие расценки могут объясняться незначительными доходами художников, поэтому решил параллельно учить сына работе столяра.
Истинной же причиной невысокой стоимости занятий было проявление великодушия Николая Семеновича, угадавшего по одежде своего ученика трудное положение семьи. Полученные с детства столярные навыки не стали лишними для Якова Александровича. Возможно, что-то из параллельной профессии, усвоенное сызмальства и закрепившееся на уровне рефлексов, придало дополнительное своеобразие его художественному творчеству. И не только. Его приемная дочь Ирина вспоминает об отце: «…мог подправить изгородь, подшить валенки. Сын столяра, он был мастером на все руки», и в костромской период жизни их семьи (в последние годы войны) это им помогло.
Малолетний Басов прилежно занимался. Однако Самокиш замечал, что карандашом его подопечный рисует добросовестно, но без полета вдохновения. Все изменилось, когда началась работа с красками. Тут уж вовсю заиграло буйство цветов и оттенков, которого Яша насмотрелся в крымском небе, на симферопольском базаре, в горах… Николай Семенович понял: талантливому ученику нужно дать свободу в выборе цветовых решений и сюжета. И это оказалось наилучшим решением.
«Мир открылся мне, – вспоминал Яков Басов. – С какой охотой я с утра уходил в улицы, переулки, дворы – и писал до самого вечера. А потом обязательно к нему – единственному учителю! Мое появление радовало Николая Семеновича. При всей своей сдержанности он хвалил меня, и это побуждало во мне неистребимое желание воплощать увиденное сильнее, шире, ярче, искреннее. С рассветом – я снова с красками по городу. Не это ли счастье!»
Рано или поздно наступает время, когда учитель понимает, что больше ничего не может дать ученику. Не важно, кто из двоих талантливее – каждый, в ком жив настоящий дар, должен идти по своей стезе. В 1931-м Самокиш убеждает Басова поехать в северную столицу для продолжения учебы. Мэтр объяснил это просто: «Делать у меня тебе нечего – поезжай в Ленинград к Кардовскому[4], – но, главное, смотри музеи, там ты научишься больше».
У семнадцатилетнего Басова не было ни пролетарского происхождения, ни рабочего стажа, ни партбилета. Имевшаяся за плечами студия Николая Самокиша много значила бы чуть позже или чуть раньше, но именно тогда шансов поступить в вуз у Якова Александровича не было – ему пришлось отправиться на два года на рабфак при Академии художеств.
Жизнь в тогдашнем Ленинграде для молодых людей его положения была голодной и тяжелой. Окончив рабфак, в 1933-м Басов приехал в Симферополь «как бы на каникулы», но возвращаться к скудным невским берегам не собирался. Однако Николай Семенович переубедил ученика – не только словом, но и делом: помог деньгами, хотя сам в ту пору жил небогато. Это во многом определило судьбу Якова Басова – и творческую, и личную, и, пожалуй, духовную.
За время продолжавшейся по 1937 год учебы в Академии художеств Яков Александрович прошел мастерские выдающихся художников – Павла Наумова, Дмитрия Кардовского и Василия Шухаева. Это о творчестве.
Я. А. Басов. Акварель «Осень в Ленинграде». Фотография предоставлена автором текста
Теперь о личном. Когда Яков Басов учился уже на последнем курсе, его приятель Осип Борнштейн познакомил его со своей сестрой Людмилой. Она тогда была женой поэта Бориса Корнилова, еще не оказавшегося в сталинских застенках, прославленного и полного творческих планов. Басов с первой встречи беззаветно влюбился в Людмилу Григорьевну. По силам ли ему было стать соперником известного поэта? Кто знает! Корнилов был популярным и признанным, но у Люси (как ее называли близкие) накопилось немало обид на мужа. Однако, знаете ли, некоторые люди, как ни странно, подчас слепо любят тех, кто их обижает. Возможно и иное: Людмила Борнштейн жила с Борисом Корниловым уже по инерции, просто не веря в новую любовь. Мог ли Яков добиться взаимности Людмилы? Всякое в жизни случается. Мы точно знаем, что у Басова отношение к подобным вещам было поистине рыцарским. Он не пытался увести чужую жену, даже если его сердце навсегда принадлежало ей.
Этот любовный треугольник мог бы стать красивой сентиментальной историей в иные времена, но 1937-м было не до «телячьих нежностей». В ночь с 19 на 20 марта 1937-го Бориса Корнилова арестовали как «участника антисоветской, троцкистской организации, ставившей своей задачей террористические методы борьбы против руководителей партии и правительства».
Какая жизнь началась у Людмилы Борнштейн? Впоследствии она рассказывала об этом в письме матери Корнилова:
«Было очень страшно. Даже те 60 рублей, что каждый месяц нужно было носить Борису, больше нельзя было, и то надо было доставать, продавая то одно, то другое. Первое время тратилось много, ко дню передачи готовила и мясо жареное, и варенья, и масло, но вот пойдешь в этот день, и приказ – кроме 60 рублей, ничего не принимают. Очутилась я совсем одна – все Борины друзья переходили на другую сторону, увидав меня, боялись со мной здороваться, перекинуться парой слов, а о том, чтобы зайти или помочь, не было и речи. Когда же уходил Боря, то денег у нас не было, и пришлось взять у домработницы в долг, чтобы ему дать с собой небольшую сумму. Потом Вы с Петром Тарасовичем прислали 500 рублей, я рассчиталась с долгами и еще имела на две передачи».
Всё было в полушаге от того, чтобы Людмила Григорьевна последовала за мужем. Но в подготовленном НКВД списке заранее осужденных можно обнаружить запись напротив ее имени: «Арест оформляется, подписка о невыезде (грудн. реб.)».
Рождение дочери Ирины, о которой мы поговорим в следующем очерке, подарило Людмиле Борнштейн призрачный шанс на спасение. По моим ощущениям – извините, могу и ошибаться, – она не была человеком, способным в одиночку справиться со столь невероятными трудностями. Но судьба распорядилась так, что едва успевший закончить Академию художеств Яков Басов узнал о бедственном положении своей возлюбленной.
И он совершает отчаянный поступок: несется к Людмиле и предлагает ей спешно расписаться, взять его фамилию и вместе с дочкой уехать с ним в Крым вопреки подписке о невыезде. Люся, конечно, нарушала закон таким поступком – ей уже нечего было терять. А вот Яков Александрович рисковал головою. Это и был духовный путь, выбранный им на всю жизнь: бороться за то, что любишь и во что веришь, не думая о себе.
Тогда еще не было современных компьютерных баз данных и камер слежения, не оставляющих рядовому человеку надежды укрыться от жерновов системы – Людмила и Яков сбежали в Крым, где их никто не отыскал. Ловлю себя на том, что невольно процитировал последнюю строку из стихов Мандельштама 1931 года:
Мы с тобой на кухне посидим,
Сладко пахнет белый керосин;
Острый нож да хлеба каравай...
Хочешь, примус туго накачай,
А не то веревок собери
Завязать корзину до зари,
Чтобы нам уехать на вокзал,
Где бы нас никто не отыскал.
Эх, несравненный Осип Эмильевич, что же Вы не воспользовались собственным советом, когда тучи уже явно сгущались на Вами?! Впрочем, как часто мы понимаем, к чему все идет, но продолжаем надеяться… Пожалуй, только решительность Якова Александровича и спасла его ненаглядную Люсю.
Приехав летом 1938-го в родной для Басова Симферополь, Людмила и Яков начали по-настоящему узнавать друг друга. Между ними возникало то чувство, которое они пронесли через долгие годы. Именно в этом крымском городе родился их сын Саша, который впоследствии посвятит себя продвижению творческого наследия отца и сохранению памяти о нем.
Примерно к 1940-му, когда стало более-менее понятно, что сотрудники органов потеряли след Людмилы или утратили к ней интерес, семья Басовых вернулась в Ленинград. Сведения о тех годах жизни Якова Александровича неполны и противоречивы. В некоторых его официальных биографиях информация о пребывании в Симферополе после окончания Академии и вовсе опускалась. Но так было надо, чтобы уберечься от беды.
22 июня 1941 года пришла иная беда – всеобщая. В первый же месяц войны Яков Басов отправился добровольцем на фронт. Он не имел за плечами военной кафедры или кадровой службы, но из-за острой нехватки квалифицированных технических кадров грамотного художника-архитектора направили на ускоренные курсы Ленинградского военно-инженерного училища имени Жданова. Оттуда он вышел на передовую уже младшим лейтенантом, получив специальность военного инженера.
Меж тем беременную Людмилу Басову вместе с детьми Ириной и Сашей эвакуировали в Новосибирск. Ирина вспоминала впоследствии:
«В Новосибирске родился и полуторагодовалым умер от туберкулезного менингита мой маленький брат, Давид Басов. Таким страшным образом мама узнала, что больна туберкулезом. Я помню его сидящим в подушках, я делаю ему “козу”, и он хохочет. И вдруг он исчез».
В 1943-м, после контузии на фронте, Якова Александровича перевели на службу в Ленинградское военно-инженерное училище, к тому времени эвакуированное в Кострому. Туда ему удалось вызвать и свою семью. Ирина Басова вспоминает:
«В те редкие дни, когда отец бывал свободен, – походы в лес и на рыбалку, а зимой – катание с гор на огромных настоящих санях, в которые набивалась вся деревенская детвора. Отец был душой нашего детского сообщества. Мы гордились им: красивый, стройный в своей офицерской форме, а по природе – веселый, светлый человек.
В Костроме мы встретили долгожданный День Победы; только я никак не могла понять – и все приставала к маме – почему же так горько плачет наша соседка?»
Летом 1946 года Басов демобилизуется из армии и перебирается в Алупку, климат которой представлялся благотворным для его любимой и больной туберкулезом Люси. В этом благословенном краю у них еще были совместные, пусть недолгие, но неимоверно счастливые годы.
Именно Алупка подарила мне знакомства и с великолепным Яковом Александровичем, и с несравненной Ириной. Ох, какие это были люди! И каким незабываемым был Крым 1960-х! Однако об Ирине мы еще поговорим отдельно в следующем очерке.
В одно из посещений «дома из ракушечника» хозяин подарил мне акварель, на которой, я думаю, изображены ленинградский Александровский парк и станция метро «Горьковская», – ведь мой город не был чужим этому замечательному художнику. Жена, правда, считает, что эта зарисовка сделана в Михайловском саду и меж деревьев там просматриваются контуры павильона Росси. Спросить об этом теперь некого. Легкая и воздушная, немного грустная, картина висит на видном месте и напоминает мне о благородном и самоотверженном Якове Александровиче и о том, что он любил город, где встретился со своей Люсей.
Вспоминается также песня Кости Григорьева, о которой мы с вами уже говорили:
В Ленинграде о времени года
очень трудно порой узнать,
здесь все та же, все та же сырая погода,
круглый год непросохший асфальт.
Может, это такая зима,
или, может, дождливое лето,
может, осень, а может, зима,
в них различия нету…
[1] Естественное нагромождение огромных глыб диабаза (местного камня, из которого построен Воронцовский дворец в Алупке).
[2] К слову, несмотря на признание царским режимом, при советской власти Самокиш не только продолжал творить и собирать учеников, но также стал заслуженным деятелем искусств РСФСР (1937), а затем лауреатом Сталинской премии (1941). Репрессии, проводимые «отцом народов», погубили немало гениев самой высшей пробы, но порою случалось и так, что огромный талант спасал заведомо обреченного творца. Николай Семенович – один из подобных примеров.
[3] Средняя месячная продуктовая корзина тогда стоила от 2 000 до 2 500 рублей.
[4] Вполне возможно, что Самокиш по старой памяти сказал именно так. Однако Дмитрий Николаевич Кардовский преподавал в северной столице в 1903-1918 годах, затем уехал в Москву, и лишь в 1933-1934 годах вновь стал преподавать в Ленинграде – во Всероссийской Академии художеств. Впрочем, это может быть и невольной неточностью самого Басова, так как именно Кардовский в конце концов действительно оказался одним из его главных творческих наставников в этом вузе.
