Гаянэ, вы писатель, филолог-исследователь, преподаватель, культуртрегер, автор пяти книг в жанрах художественной прозы, литературоведения и нон-фикшна. Это книги о Пушкине, Достоевском, Бунине, Бродском и т.д., о чем-то я даже не знаю. Кроме того, вы пишете фэнтези. Какую из своих ипостасей вы считаете основной? Почему?
Разделение — писатель, преподаватель, автор художественной литературы или автор нон-фикшн — довольно искусственное. Это внешние ипостаси, которые видят люди со стороны. А изнутри их не существует. Кем бы я ни выступала в моменте — писателем, преподавателем, автором художественной прозы или нон-фикшн повествования — я пытаюсь что-то объяснить себе, рассказывая об этом другим. Я просто использую разные языки: язык устного выступления, если я выступаю как лектор; язык художественных символов, если я выступаю как автор прозы; или язык, основанный на литературоведческом аппарате, если я пишу про других писателей. Во всех случаях я занимаюсь абсолютно одним и тем же: я пытаюсь понять что-то про свою жизнь в частности и про жизнь человеческую в целом.
Лекция Гаянэ Степанян «Лев Николаевич Толстой и искусство».
А какая из написанных книг для вас лично самая любимая или самая удачная, или другая «самая-самая»? Почему?
Я в равной мере люблю все свои книги. В каждую из них — начиная с моей первой книги, романа «Книга аэда», который я начала в 2016 году, — я вкладываю все свои знания, все навыки, все умения и всё своё мышление, которыми располагаю в текущий момент. Я очень стараюсь каждый раз сделать так хорошо, как только позволяют мои возможности, я работаю на грани возможного для меня и стараюсь превзойти себя. При такой самоотдаче каждая книга становится отражением меня на том этапе пути, на котором она была написана, каждая книга — это память о себе прошлой, которой я уже не являюсь, и потому любить неравной любовью я их не могу.
Но если говорить об оценке своих книг, то мне кажется, что мой опыт, мои умения, мои навыки и моя мысль растут. И, следовательно, если оценивать мои книги с точки зрения мастерства, то, наверное, последние будут лучше, чем первые. По крайней мере, я хочу так думать.
Кто из классиков, творчество которых вы изучали и о ком читаете лекции, вам всё-таки лично ближе? Почему?
Отношения с классиками — как и отношения с кем бы или с чем бы то ни было — всегда текучи. Потому что изо дня в день мы меняемся: нас меняют не только большие, глобальные события, но и малые. Как вода точит камень, так повседневная жизнь меняет нас. И поэтому говорить всерьёз о том, что я люблю этого и не люблю того, невозможно просто в силу того, что уже вечером всё может поменяться.
Когда я читаю лекцию про какого-нибудь классика или обсуждаю какого-то современного писателя, от меня требуется очень большая отдача. Я обязана не просто познакомить читателей или слушателей с отдельными фактами о жизни и творчестве: ведь для этого есть Яндекс или ИИ, и я в этой системе лишнее звено. Мне необходимо что-то понять для себя в его жизни или в его книгах. Я должна разобраться, какие вопросы он ставит, какие ответы он находит, насколько эти вопросы важны для меня и насколько эти ответы совпадают с моим мироощущением, и только тогда мой рассказ обретет смысл.
А добросовестное размышление не может занимать минуту-две-три. Оно длится даже дольше, чем день или чем два дня. Но когда ты начинаешь над чем-то думать изо дня в день, из недели в неделю, ты уже не можешь сказать, что эта книга или этот классик тебе не близки — он становится тебе просто родным.
А с другой стороны, каждый день ставит передо мной новые вопросы, и то, что мне не было близко вчера, может стать близким сегодня, а завтра снова всё поменяется. А послезавтра — опять. И поэтому мне хотелось бы избежать ответов в духе «Толстой мне ближе, Достоевский мне дальше» или наоборот.
Гаянэ Степанян и Наталья Соловьева
Три года вы вели книжный клуб в ныне почившем, к большому сожалению, АСПИРе. Сейчас раз в месяц ведете книжный клуб при музее Льва Толстого на Пречистенке, где читатели не просто между собой, а вместе с писателями обсуждают их книги: и новинки, и произведения прежних лет. Как вы выбираете писателей, которых приглашаете, и конкретные книги для обсуждения?
Есть три глобальных критерия: пожелание площадки, пожелания участников клуба и мой личный интерес. К сожалению, их не всегда получается примирить. Легче всего я жертвую своим собственным интересом, потому что клуб я рассматриваю для себя как одну из возможностей не замыкаться в собственных предпочтениях и расширять свой вкусовой диапазон.
Какие из прошедших встреч, чем и почему вам лично больше всего запомнились?
У нас уже три года встреч, и, кажется, если я правильно считаю, это тридцать две встречи, каждую из которых я люблю. Мне бы не хотелось выделять кого-то поименно, потому что, опять же, я хочу так думать, что в каждую встречу не писатель встречается с читателями, а человек встречается с людьми. Для меня это, вероятно, самое дорогое, потому что показывает практическую ценность чтения: чтение — это способ обсудить наболевшее не на языке условностей, а вне социальных ролей. С этой точки зрения, я бы не хотела выбирать встречи или сводить разговор к личной вкусовщине.
На книжных клубах, которые вы ведете много лет, ни разу не обсуждались ваши произведения. Почему? Вы скромничаете или чего-то стесняетесь?
Книжный клуб и презентация моей книги — это принципиально разные ролевые модели для меня. В книжном клубе я одна из читательниц., и вместе с другими участниками я читаю книгу и задаю вопросы автору. На презентации же я не читательница, а писатель, то есть отношения становятся вертикальными: мои книги читают и обсуждают, я по другую сторону от читателей. И если соединять в одном мероприятии и клуб, и презентацию, то это означает соединить противоположности, то есть потерять и то, и другое.
У меня много презентаций, и те, кто хочет познакомиться с моим творчеством, всегда могут на них прийти. Так же и среди гостей клуба есть люди, которые ведут свои собственные сообщества, и я всегда открыта к их приглашениям.
Гаянэ Степанян с писателем Сергеем Беляковым
Что такое сегодня в нашей стране культуртрегерство и каково сейчас в России быть культуртрегером?
Культуртрегер — это интерактивное понятие, как писательство, учительство и так далее. Оно подразумевает отношения, в которых все участники договариваются о правилах и именованиях. Например, я себя считаю писателем, и окружающие со мной соглашаются, что меня можно считать писателем. Или я считаю себя учителем, и окружающие соглашаются, что да, я учитель. Как только эта цепочка ломается — с одной или с другой стороны, — правомерность использования этого социального отношения под вопросом.
Например, я согласна с тем, что я лектор, и общество тоже с этим вроде как согласно. А культуртрегером я себя не осознаю, и потому вопрос об отношении с обществом такого рода для меня не стоит, и я над ним не размышляю.
Я неоднократно на разных площадках слушал ваши публичные лекции: о Грибоедове, о Толстом, о Фете, о Гумилеве. У вас они совершенно не сухие, а очень вдохновенные, интонационно и эмоционально мимикой окрашенные. На мой вкус, все идеально: и по содержанию, и по форме. И вы никогда не пользуетесь «шпаргалками», разве что когда комментируете слайды. Вы как будто импровизируете. Вас можно слушать без преувеличения на одном дыхании. Отбросив в сторону скромность, скажите, это природный дар или опыт, сын ошибок трудных? Заодно расскажите, как готовитесь к лекциям, что называется, для широкой аудитории.
Спасибо за добрые слова, мне очень приятно, что мои выступления вас радуют! На самом деле мои лекции — это всегда живой концерт, чем я горжусь: даже если прийти на одну и ту же лекцию несколько раз, всё равно, я надеюсь, есть шанс услышать и узнать что-то новое. Не отрицаю: меня, по всей вероятности, есть генетическая предрасположенность. В нашей семье — причём и со стороны мамы, и со стороны папы — были учителя и ораторы.
Со стороны мамы мой прадед, имея четыре класса образования, стал самоучкой: он очень много читал, очень много занимался и говорил так хорошо, что его выступления в Политехническом ставили вслед за Луначарским, блестящим оратором. Прочитав на афише имя моего прадеда сразу вслед за Луначарским, братья моей прабабушки очень обеспокоились. Они говорили: «Ну как же после Луначарского? Кто ж Ваню будет слушать?» А потом признавали, что даже на фоне Луначарского он не потерялся и оставался убедительным.
Но никакой талант не избавляет от труда. Напротив, талант всегда обязывает очень много трудиться. Поэтому я готовлюсь к каждой лекции, сколько бы раз я с ней ни выступала. Даже если это в сотый раз повторённая лекция, я обязательно пересматриваю, перечитываю и проговариваю перед выступлением. Так как каждый раз я это делаю, как в первый раз, — я открываю сама для себя новые мысли, новые факты, новые идеи и новые рифмы с моей собственной жизнью. Каждый раз я влюбляюсь заново, и эта любовь даёт мне огромную силу, огромную радость. И то, что я чувствую, настолько сильно, настолько переполняет меня, что я испытываю просто физическую потребность разделить это ощущение с залом.
Если я не ошибаюсь, вы любите животных и по жизни кошатница. У вас есть белый кот по имени Бланко, которого вы ласково зовете «Бланкито» (это я слышал от кого-то из ваших поклонников, а потом нашел в интернете). Как эта ипостась отражается на вашем литературном и исследовательском творчестве? Вдохновляет или отвлекает?
У меня есть рыжий кот Ганс и белый пёс Кракен, оба беспородные. Я не отдаю предпочтение ни котам, ни собакам — я люблю именно этих двоих. Конечно, они влияют на жизнь: их нужно содержать, их нужно лечить, о них беспокоишься, думаешь. Пёс у меня появился в семнадцатом году, после развода: друзья мне буквально его нашли. Кот у меня с двадцатого года: его нашли на улице родственники, отдали мне на передержку, и с тех пор он не планирует от меня никуда съезжать. То есть как будто бы оба животных пришли в мою жизнь не в результате моих активных действий, а по своей воле.
Ещё интересные факты вашей биографии: вы играете на барабане, увлекаетесь историческим фехтованием и, что меня удивило, силовыми тренировками — тягаете штангу (кстати, впечатление культуриста не производите — очень стройная и хрупкая женщина). Можете рассказать о каждом из этих увлечений? Как они в вас проявились? Как сочетаются? Как хватаете времени: что у вас за тайминг?
К сожалению, историческое фехтование и барабаны остались в прошлом. Фехтование появилось после развода: я тогда начала писать свои фэнтези-романы и поняла, что мне для фэнтези просто необходимо понимать механику боя. Я нашла студию исторического фехтования, чтобы научиться описывать боевые сцены и поучаствовать в ролевой игре Warhammer (я там отыгрывала роль имперского пехотинца). Занимаясь фехтованием, на уровне тела я прожила ряд очень важных для меня уроков. Один из них как раз заключался в том, что миролюбивый человек — это вовсе не беззубый человек, а наоборот, очень зубастый, такой, который может дать сдачу, но сознательно делает иной выбор. Если выбора нет, то это не миролюбие, а бессилие. Или что нельзя до бесконечности отступать, что рано или поздно упрешься в стену или корягу, и все равно придется давать бой, чтобы победить.
Барабаны мне оказались необходимы для второго романа, который я сейчас решила пока не издавать. В нем главная героиня — барабанщица. Барабаны тоже дали очень важные уроки через тело. Барабаны требуют огромной координации, и это оказалось для меня так сложно, что я не только путала правую руку с левой ногой, но и забывала дышать, а наставник все время напоминал о дыхании. Урок в том и заключался: как бы ни было сложно – дыши! Всегда дыши! Сейчас я хожу в спортзал, чтоб поддерживать форму. В интернете сильно преувеличили мои физические возможности насчёт штанги. Я тренируюсь с нетяжелыми гантелями.
Успевать мне помогает жесткий распорядок дня, в котором важную роль играет Кракен. С собакой нужно гулять минимум два раза, а лучше бы три раза примерно в одно и то же время. И мне приходится в одно и то же время ложиться, в одно и то же время вставать. И режим очень помогает не только планировать день, но и вырабатывать привычки под разного рода деятельность. Привычка — это один из китов управления собственным временем.
Ещё одна ваша ипостась — вы соучредитель благотворительного фонда «Поиск пропавших детей»…
Это очень давняя история. В 2009 году с моим теперь уже бывшим мужем мы участвовали в поисках одной девочки и поняли, что эту систему необходимо усовершенствовать — с точки зрения участия родных, близких и просто добровольцев, а также их координации с правоохранительными органами. Пожары 2010 года очень сильно повлияли на гражданское становление общества, и тогда появился интерес и к нашей деятельности. Вот с этого времени мы занимались формированием поискового добровольческого движения, основали фонд. После развода я полностью отошла от него и ушла в литературные процессы. Теперь у меня только регалия.
Гаянэ Степанян и Сергей Шаргунов
На недавний писательский клуб «Черновик» в музее Толстого Сергей Шаргунов пригласил писательницу Веру Богданову. «Черновик» — новый проект Шаргунова, где писатели читают фрагменты своих будущих книг. Вера, по её словам, никогда никому не говорит о задумках и тем более публично не читает фрагменты, поэтому читала старые фрагменты, не вошедшие в изданную ранее книгу «Павел Чжан и прочие речные твари». Вы автор вроде не суеверный. Вы делитесь своими творческими планами? Если да, расскажите, какие ваши книги мы сможем почитать в перспективе? О ком или о чем?
Планы такие: в художественной литературе я надеюсь закончить трилогию, надеюсь написать одиночный фэнтези-роман. Вообще в художественной литературе я предпочитаю жанр фэнтези — это последствия моей страстной любви к сказкам и к мифам. Мне просто так интереснее мыслить. Ну а в нон-фикшн литературе я, вероятно, буду работать над книгой про Толстого к 200-летию писателя, а также я хочу написать про Владимира Одоевского.
