Куратор арт-проекта «БегемотВнутри»: литературные встречи, концерты, выставки (предыдущее название «Стихотворный бегемот») и проекта «Вселенная»: научные и научно-популярные лекции. Один из составителей антологии «Уйти. Остаться. Жить», посвящённой рано ушедшим из жизни поэтам. Как поэт печатался во множестве бумажных и электронных периодических изданий. Также стихи переводились на английский, немецкий, испанский, армянский, японский языки. Автор книг стихов «Как можно не быть счастливым…» (Книжная серия альманаха «Среда»; Тула, 2017) и «Жизнь удалась» (М.: Делаландия, 2025). Член Московского союза литераторов. По образованию — психолог. Ведёт психотерапевтическую группу — системно-феноменологический подход, метод Берта Хеллингера. Обучает игре на шестиструнной гитаре. Интервью у «человека-оркестра» взял Владимир Буев.
Николай, вы культуртрегер, хозяин и ведущий арт-проекта «БегемотВнутри», который каждую неделю проводит мероприятия в одной из двух московских библиотек (N 73 — КЦ академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва и Ивана Крылова) или в подмосковной Малаховке. Во-первых, что сподвигло вас когда-то запустить этот проект и не забросить его? Во-вторых, почему «БегемотВнутри»?
Желание проводить собственные литературные вечера появилось почти сразу же, как я начал ходить на эти самые литературные вечера в качестве зрителя. Долгие годы это желание существовало в латентном состоянии. Потом моя близкая знакомая Татьяна Антонова стала главным редактором газеты «Малаховский вестник», соответственно, в Малаховке. И я предложил ей печатать в газете стихи современных поэтов. На что она ответила в том смысле, что газета (на тот момент была) подчинена местной администрации, и эта самая администрация не будет тратить драгоценное газетное место на каких-то современных поэтов, не имеющих к Малаховке отношения. Тогда я предложил делать в Малаховке вечера поэтов (впрочем, и прозаиков тоже), — появлялся вполне легальный повод о них писать и их печатать. Со временем прибавились московские площадки. Кроме названных вами, есть Зверевский центр свободного искусства и библиотека им. Добролюбова на «Смоленской».
Что заставляет продолжать проект? Мне доставляет удовольствие соприкасаться в жизни с чудом. Даже не удовольствие… это делает жизнь осмысленной. А любой талант — это чудо. И то, что я могу пригласить к себе человека, которого считаю талантливым — это безумно радует.
Сначала это был литературный клуб «Стихотворный бегемот», названный по строке стихотворения Германа Лукомникова:
Ко мне сейчас всё время пристаёт
Какой-то стихотворный бегемот.
А раньше то и дело приходил
Какой-то стихотворный крокодил.
Потом я решил устроить вечер, посвящённый Джугашвили-поэту (известно, что будущий вождь писал стихи, весьма неплохие, и два из них даже попали в грузинские хрестоматии задолго до появления Сталина-политика). Герман же решил, что я сталинист (или что я проповедую сталинизм, что-то такое) и запретил использовать его строчку в афише этого вечера. А поскольку «стихотворный бегемот» — это действительно авторское словосочетание, оно придумано Лукомниковым, то я понял, что попал в некую зависимость: мало ли, какие ещё вечера в моём клубе ему не понравятся, и он запретит мне использовать название…
Какое-то время всё это называлось — проект «Вселенная», а потом разделилось на арт-проект «БегемотВнутри» (именно так, слитно), куда я приглашаю, так сказать, людей искусства, и проект «Вселенная», где читают лекции люди науки.
За одиннадцать лет существования проектов у нас выступило множество талантливых людей. Если говорить о литераторах, то это люди, которые пишут совершенно по-разному, главный критерий — это талант. Как я его понимаю.
История «БегемотаВнутри» многолетняя. Вспомните три самых интересных, на ваш взгляд, литературных события, которые прошли в вашем клубе. Расскажите об этих событиях. Если можно, то не в стиле любимого вами минимализма.
Дело в том, что я лет десять играл в рок-группе (называлась она «Аскет»). И во многом в душе остался рокером, хотя давно уже не играю. Как говорится, бывших рокеров не бывает. Поэтому вспоминаются такие вечера.
В рамках литературных чтений «Они ушли. Они остались» мы проводили вечер, посвящённый поэтам-рокерам, рано ушедшим из жизни. Были доклады о братьях Лищенко (группы «Адольф Гитлер», «Клаксон Гам» и другие), Яне Никитине (группа «Театр Яда»), Тарасе Трофимове (группа Stockman), Александре Непомнящем, Янке Дягилевой, Майке Науменко, Викторе Цое, Александре Башлачёве. Это был феерический вечер. До сих пор помню, как после его окончания ехал в метро и поймал себя на, как говорили в советское время, «чувстве глубокого удовлетворения».
В рамках цикла «Рок: поэзия» у нас выступал Юрий Наумов — один из лучших гитаристов мира и рокер с очень осмысленными и талантливыми текстами. Выступал он у нас дважды, но именно первый концерт, что объяснимо, запомнился больше всего.
С третьим местом уже сложнее, в моём восприятии на него претендуют несколько вечеров. Но хочется сказать, что на протяжении 11 лет раз или два в год мы делали вечера Владимира Микушевича (1936 — 2024) — классика отечественного перевода, поэта, прозаика, философа и телеведущего. И каждый его вечер — это искромётность мысли, парадоксы. Наверное, назову тот из них, где он представлял переводы стихов Фридриха Ницше и рассказывал о его жизни.
Рок-группа "Аскет"
Один из основных ваших проектов (в содружестве с коллегами Борисом Кутенковым и Еленой Кукиной) — это подготовка и издание мемориальной антологии «Уйти. Остаться. Жить». Понятно, что ключевая роль в том проекте принадлежит Борису Кутенкову, но вы в проекте тоже активны. Расскажите вкратце о проекте и в чём заключается именно ваша роль?
Как такового распределения ролей у нас в проекте нет. Но так исторически сложилось, что я изначально предлагал в антологию много авторов (поэтому, кстати, Боря меня и позвал сотрудничать в своё время). Ещё я чаще всего хожу в РГБ и прочёсываю различные антологии на предмет поиска поэтов, потенциально могущих войти в нашу антологию. Ну и в «Бегемоте» есть цикл «Уйти. Остаться. Жить», где мы рассказываем о конкретных поэтах.
Вы нашли себя в поэзии минимализма. Почему? Что больше всего вас привлекло в ней?
Это, скорее, она меня нашла, как ни банально прозвучит. По моим ощущениям, мир перегружен информацией и писать длинные тексты совсем не хочется. А вот выразить что-то важное в нескольких строках — именно это мне близко.
Всегда и всё ли, что хотите сказать, у вас получается сказать моно-, дву- или трёхстишием? Пушкин вон на целую поэму размахнулся… Кстати, любите ли вы Пушкина, как люблю его я?
Да, пожалуй, всё. А то, что нельзя выразить кратко, то, если даст Бог, когда-нибудь напишу в мемуарах. То есть в прозе.
Пушкина я когда-то любил, активно его читал, готовясь к поступлению в институт. Но со временем понял, что мне не близко его мироощущение. Из современников Пушкина мне гораздо ближе, например, Николай Гнедич (он больше известен как переводчик Гомера, но и стихи он также писал).
Почему вы отрицаете регулярную рифму? Или вообще к рифме относитесь презрительно?
Да нет никакого презрения, просто, по моим ощущениям, чтобы писать регулярные стихи, нужно обладать другой душевной структурой. С интересом наблюдаю за теми, кто может писать и регулярные стихи, и верлибры, но сам к таковым не отношусь.
Вот одно из высказываний критика: ваша поэзия наследует «Владимиру Буричу, лианозовской школе и воспринятой на русской почве традиционной японской поэзии». С вашей точки зрения, это так или не так? Почему?
Да, конечно. Так как я не из литературной семьи, то лет до 18-19 мне казалось, что поэзия — это что-то тяжеловесное, книжное и, откровенно говоря, мёртвое. Но потом я нашёл у отца на полке «Антологию русского верлибра», составленную Кареном Джангировым и подумал: «А что, так тоже можно?» После этого и стал понемногу писать стихи. Прицельно Бурича, лианозовцев и японскую поэзию прочёл позже, первый импульс был именно от этой антологии.
Если встать на позицию исследователя, то необходимо назвать в числе предшественников также Арво Метса (кстати, вдова поэта Наталья Ниловна Метс любила мои стихи и говорила в том смысле, что «вижу в них продолжение Арво»), того же Джангирова и ещё многих.
Как сами считаете, в ваших стихах есть юмор, игра слов? А боль, одиночество, сострадание, печаль и безысходность?
На мой взгляд, в них есть всё, что вы перечислили. Потому что я живой человек и чувствую то же, что чувствуют и другие, весь спектр чувств.
Чего в ваших стихах, по собственному мнению, больше: урбанизма или антиурбанизма?
Как пел Майк Науменко: «Я городской ребёнок…». Я тоже городской ребёнок. Но думаю, что в стихах есть и то, и другое.
С одной стороны, любовь к городу — особенно к московскому метро. Поэт и литературный критик Александр Бубнов заметил, что у меня в стихах много метро. А я вспомнил о том, что мои родители познакомились в метро, как мне рассказывал отец. Так что, думаю, это неслучайно.
А с другой стороны — усталость от города и желание чего-то другого, природы, чистого воздуха, пространства.
Согласны ли вы с мнением одного из критиков, что ваши стихи «похожи на короткие смс-послания из настоящего в будущее»?
Почему бы и нет.
Одна из известных литературных критиков, ныне ушедшая в мир иной Людмила Вязмитинова писала, что классические японские хайку — это «парадоксы бытия», а ваши миниатюры — «парадоксы мышления». Как это прокомментируете? У вас, с вашей собственной точки зрения, парадоксальное мышление?
Мне нравится, когда в моих стихах есть парадокс. Хотя парадоксом они не исчерпываются.
Какие темы вам, с вашей точки зрения, удачней всего удаётся вложить в короткий верлибр?
Трагичность жизни, жизнь и смерть, одиночество, любовь, война.
Правильно ли я понимаю, что вы вообще мало пишете? Или на суд благодарных читателей выносите крохи, чтобы соответствовать тому, что во всех смыслах называется минимализмом?
Да, я пишу мало. Вообще писать для меня — не работа, труд или что-то такое. Стихи пишутся (или не пишутся) естественным образом, в процессе жизни. Но и из того, что я записал, большая часть отсеивается. Думаю, это естественно.
Приходилось ли вам сталкиваться с таким, что вот написали стихотворение и сначала кажется, что оно оригинально, а потом — бац! — встречаете ровно эту же мысль (и форму) у другого поэта, а потом ещё у одного и ещё…
Да, конечно. Уже упоминавшийся мной Александр Бубнов советует авторам гуглить после написания текста. Но если «та же мысль» — это не страшно, мыслей вообще не так много. Главное — чтобы не теми же словами.
Как относитесь к мнению тех поэтов (и к самим поэтам), кто считает, что верлибристы — это недопоэты, не владеющие стихотворной техникой и что верлибры — это всего лишь проза, да и, по словам Александра Пушкина, дурная?
Не помню у Пушкина такой оценки верлибра.
А отношусь к этой точке зрения как к некой проблеме в образовании человека, а также как к проблеме его эстетической косности. Потому что регулярному стиху в России лет 300-350, а то, что было до этого и параллельно с этим — это как раз свободный стих. «Слово о полку Игореве», конечно, появилось до того, как произошло разделение на стихи и прозу, но это скорее свободный стих, чем проза. «Слово о Законе и Благодати», опять же. Библейские псалмы в русском переводе — это часто свободный стих. Акафисты — это же не проза… Ну и так далее.
Раньше вы вели психотерапевтическую группу (системно-феноменологический подход, метод Берта Хеллингера), а также обучали игре на гитаре. Сейчас это тоже есть? Если да, расскажите об этом. Если нет, то всё равно расскажите и назовите причины, почему сейчас не занимаетесь?
Да, всё это есть. Но в какой-то момент я понял, что не хочу давать рекламу и как-то загонять себя и в том, и в другом в какую-то регулярность. Поэтому, когда появляются клиенты в одном случае и ученики — в другом, всегда готов работать.
На какой вопрос сами хотели бы ответить, но я его не задал?
Такого нет. Спасибо за интерес!
