***
Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
***
Безудержный романтик или царь разврата?
Романтика любви и разврат как сумерки любви – что это: полярные свойства притяжения полов или две стороны медали, находящиеся в некоем «единстве и борьбе противоположностей»? Не знаю, насколько удачно, но я попытался разобраться в этом в своих романах «Вечный эскорт», «Записки Евы», а также в повести «Очнись, Руслан!» Попробуем рассмотреть, как в подобных вопросах проявлялась личность Максимилиана Волошина.
Распространено мнение, что поэт стал основоположником нудистских пляжей в Крыму. Более того, ходит легенда, дескать, один из визитеров крымского дома Волошина спросил поэта: «Правда ли, что у вас есть право первой ночи с любой из приехавших к вам женщин?» Максимилиан, не моргнув глазом, ответил: «Именно так».
Легенда столь остроумна, что если б такого диалога не происходило, его бы стоило придумать. Некий наивный гость вполне мог задать Волошину этот вопрос. И хозяин прославленного коктебельского дома, гордо утверждавший, что в его внешности «семь пудов мужской красоты», вряд ли ответил бы иначе. Однако возьму на себя смелость заявлять, что никакого права первой ночи не было. А наличествуй таковое, «милый Макс» (как называли его друзья) сам сбежал бы из Коктебеля. Не по причине недостатка мужской силы, а под гнетом неразрешимых моральных противоречий.
О своих переживаниях подобных нравственных проблем 27-летний Волошин написал в 1904-м в дневниковых заметках «История моей души»: «Природа употребляет все средства, чистые и нечистые, чтобы направить мужское к женскому и столкнуть их. Мое отношение к женщинам абсолютно чисто, поэтому в душе моей живет мечта обо всех извращениях».
** Максимилиан Волошин, автор трудов «Блики. Нагота» (1910) и «Блики. Маски. Нагота» (1914), был одним из идеологов нудистского отдыха в России и, возможно, основателем нудистских пляжей в Крыму. В первые годы советской власти натуризм также был довольно распространен: даже проводились обнаженные шествия по городским улицам, в том числе и по улицам Москвы. Ленин, кстати, считал, что в движении нудистов есть «здоровое пролетарское начало».
А началось все раньше. В записях 1902 года поэт признавался, что в нем живут две личности (Он и Я): «Он мечтал о женщине. С 10 лет. Я – нет. Я слишком верил в прописные правила. Это шокировало меня. Я стыдился Его».
Замечу, что мне достаточно близка эта тема: как уживаются друг с другом две ипостаси одной натуры. Когда-то я публиковал шуточное эссе «Тайна соавторства», в котором раскрывалось, как Саша Кругосветов (псевдоним) и Лев Лапкин (мое настоящее имя) совместно создают произведения – для меня это было во многом одноразовой литературной забавой. А Максимилиан Волошин, похоже, играл в такую игру долгие годы. И в чем-то это было для него более чем серьезно.
О своем первом интимном опыте поэт рассказывает в дневниковых записях дважды: в 1901-м от лица Я и в 1902-м от лица обеих его составляющих. История вполне обыкновенная для молодежи его времени и его социального круга, но акценты, которые расставляет «милый Макс», многое говорят о его исканиях не только плотских, но и духовных.
21 апреля 1901 года на исходе своих двадцати трех Максимилиану довелось впервые увидеть обнаженную женскую натуру. Поэт вспоминает, как после обеда пошел в Академию Коларосси, художественную школу на Монпарнасе, где и обнаружил натурщицу в костюме Евы. Вопреки ожиданиям, женское тело без одежд, лицезреть которое он «страстно и невольно жаждал в течение стольких ночей», его не ошеломило. Молодой поэт «смотрел на него как на нечто в высшей степени обыкновенное».
Едва Волошин покинул Академию, в игру включился Он – второе «я», жившее в Максимилиане. Пытаясь победить Его, поэт заглянул по делу к кому-то, кого расплывчато описал как не самого приятного человека. И после той встречи двойник, полный развратных желаний, все-таки победил. В наступивших сумерках Волошин свернул на Бульвар Сен-Жермен, известное место сбора «ночных бабочек» французской столицы.
Поэт так объясняет свои мотивы в дневнике: «Тело таинственно и неизвестно. Это для меня великий «ОН», и я не знаю никогда, как Он будет действовать. Это связь с землей. Из нее все силы». Почему бы и нет? Талант Волошина, да и вообще любой талант, это всегда связь человека – то с землей, то с небом. Только нужно понять, где правильное место одному, а где другому.
Связь с землей заставляла пульсировать кровь поэта, пока он шел среди женщин, торгующих плотской любовью. Душа разделилась надвое – на смущающуюся и вожделеющую половины. Рассудок молчал, он говорил лишь о том, что имеющихся двадцати франков более чем достаточно для исполнения задуманного. «Он останавливается и смотрит на проходящую мимо маленькую фигурку в черной шляпке, и Ему хочется ее», – так рассказывает об этом Волошин в более поздней записи, а в более целомудренных заметках, сделанных годом ранее, утверждает, что женщина первой оглянулась на него.
Наученный старшими товарищами, он знал, что следует пройти мимо, но замедлить шаг и подбодрить «бабочку» взглядом. Но Максимилиан не решился. И все-таки он остановился у памятника Дантону, а дева, торгующая своими прелестями, задела Волошина плечом. Все ясно – лови ее в объятия! Но он боялся, что совершенно чужие люди могут увидеть его идущим за маленькой фигуркой в шляпе. В узком переулке ночная фея подошла сама. Он объяснил, что из России и едва понимает по-французски. А когда они поднялись в комнату, которую снимала продажная прелестница, там была дрожавшая от холода маленькая собачка, и поэт погладил ее.
Как нам известно из голливудского фильма 1990-го «Красотка», женщины, торгующие телом, не целуются в губы с клиентами. Но в Париже веком раньше были, видимо, другие нравы. Максимилиан целовался со своей феей панели, но… «не было ни страсти, ни дрожи, лишь одно любопытство».
Продажная дева спросила посетителя по-французски: «Что вы хотите, чтобы я показала вам прежде?» Он не сумел отыскать подходящего слова из чужого языка, а потому ответил: «Tous» («Всё», фр.). А затем, когда завершилось то, ради чего встретились, поэт ощутил «какое-то недоумение». В голове звучал вопрос: «Зачем мы здесь вдвоем в этой комнате?»
Тем удивительнее, что он «встретился с той женщиной еще раз». Вернувшись в Париж из Испании, Максимилиан вновь шел мимо французских кокоток, ожидавших клиентов. Он вожделел, но что-то удерживало его. «То были не нравственные правила, не страх болезни – я об этом не думал», – подчеркивает Волошин. Так получилось: он случайно встречается с той самой девицей легкого поведения, лишившей его невинности, и вновь оказывается с ней на ложе.
И в этих, и в более ранних дневниковых записях Максимилиан подчеркивал, что его продажная избранница ему совсем не нравилась: «У нее плоское парижское лицо и синяки около глаз». Хотя, похоже, его второе я («Он») было иного мнения. Завершается запись следующим энергичным заключением поэта: «Ухожу еще с большим отвращением, чем в первый раз… Даже физическое облегчение не может заглушить того отвращения, которое расползается по душе».
Физическое и духовное боролись в Волошине на протяжении всей жизни – как, видимо, во многих из нас. Духовное, судя по всему, как правило, побеждало. Он был скорее натуристом, чем нудистом, если под первым термином понимать наготу в рамках философии гармонии с природой, а под вторым лишь обнажение для удовольствия и принятия своего тела.
В эссе «О наготе» Максимилиан утверждает, что «первые лоскуты, прикрывавшие тело, появились затем, чтобы заставить думать о том, что скрыто», а потому возникновение одежды связано с осознанием чувственности. История моды – история «развития чувственности». Стало быть, «отказ от одежды равносилен отказу от всей истории культуры».
Однако не все так просто. Если «в театре ли, на улице ли, в квартире человек без одежды будет карикатурно голым», то нагота в поле, в лесу, на берегу моря – иное дело. «Там, где ритмически напрягается мускул, где есть здоровое физическое утомление, там нет места чувственности. Поэтому инстинкту культуры там нечего защищаться», – полагает поэт.
Завершая эссе, Волошин в качестве примера приводит натурщицу, которая в перерывах между сеансами позирования, не одеваясь, садилась в угол мастерской и развертывала рукоделие. «В ее позе было столько красоты и скромности, что она казалась одетой в длинное утреннее платье», – утверждает он.
Мне кажется, Максимилиан Волошин был в большей степени романтиком, нежели развратником. Романтиком, неплохо знавшим жизнь. В эссе 1932 года «История одного посвящения» Марина Цветаева вспоминала пляжи Коктебеля, где в песке то и дело попадались радужные камешки, среди них встречались и аметист с сердоликом. В 1911 году она и Волошин, лежа на берегу, лениво просеивали руками песок в поисках самоцветов.
– Макс, я выйду замуж только за того, кто из всего побережья угадает, какой мой любимый камень, – сказала Цветаева.
– Марина! – вкрадчиво ответил Волошин. – Влюбленные, как известно, глупеют. Когда тот, кого ты полюбишь, принесет… булыжник, ты искренне поверишь, что это твой любимый камень!
Цветаева писала, что, вопреки прогнозам Максимилиана, с камушком все сбылось – как она и хотела. Ее будущий муж Сергей Эфрон чуть ли не в первый день знакомства отрыл в песке и вручил ей генуэзскую сердоликовую бусину. Но, пожалуй, прав был и Волошин: не самым счастливым оказался этот брак и для Цветаевой, и для Эфрона.
Впрочем, и сам Волошин, несмотря на свою проницательность, далеко не всегда делал в жизни удачный выбор. Поговорим об этом в следующих публикациях.
