Владимир Николаевич, если кратко вспомнить вашу биографию, то знали вы, например, в школе, какой будет ваша дальнейшая участь? Что вы выберете стезю, связанную с театром?
Это как посмотреть. Вообще-то я рос как нормальный дворовый парень. "Воспитанию двором" я, кстати, очень благодарен. У нас существовали понятия дружбы, заступничества друг за друга, за "своего" человека. Сейчас я не люблю соцсети за то, что там люди могут говорить бог знает что, оскорблять друг друга. Раньше у нас во дворах все решалось просто: за слова ты должен ответить. А сейчас посредством соцсетей люди могут безнаказанно хамить друг другу.
Но как все же в вас проснулась любовь к театру?
Собственно говоря, благодаря Евгении Владимировне Слотвинской, педагогу по музыке. То, что теперь Володя Панков выходит на сцену, началось на занятиях по музыке. Я любил изображать что-то или кого-то на занятиях. Например, пародировал учителей, от чего весь класс смеялся. Однажды Евгения Владимировна поставила пластинку какую-то, я под музыку целое представление показал. Она не считала, что я хулиганю, не выводила меня из класса, наоборот, давала возможность раскрыться.
Именно эта женщина потом меня познакомила с Еленой Алексеевной Краснопевцевой, основательницей ансамбля "Веретёнце" – потрясающего фольклорного коллектива, существующего с 1981 года и, слава Богу, до сих пор. Это целая школа традиционной русской фольклорной музыки. Ребята ездят в экспедиции и собирают фольклорные мотивы, напевы. Как правило, экспедиции проводятся на русский юг, в основном в Курскую область, они плотно занимаются Курской областью. И так совпало, что все мои предки – куряне. Мои бабушки и дедушки – из села Плехово Курской области, по границе с Сумской областью, где сейчас боевые действия закончились, но от села уже ничего не осталось.
Получилось так, что, попав к Елене Алексеевне в ансамбль, я занимался своей собственной традицией. Как раз после моего прихода этот коллектив полмира объездил, где мы только ни были. Благодарю своих дедушек и бабушек, благодарю учителей Евгению Владимировну и Елену Алексеевну – это они меня направили в сторону музыки, в сторону театра. А потом, в ГИТИСе, когда Бог свел нас с Олегом Львовичем Кудряшовым в его мастерской, круг замкнулся.
Очень хорошо, что я занимался именно в этой мастерской. Там был не только Олег Львович – там были Екатерина Геннадьевна Гранитова, Михаил Николаевич Чумаченко, Николай Васильевич Карпов, Ирина Владимировна Лычагина, тогда только начинала свой путь в педагогике Светлана Васильевна Землякова. Вот те люди, которые полностью сформировали мое прошлое, даже не прошлое, а бэкграунд, то, чем я всегда занимался, что любил. На курсе я столкнулся с синтезом разных жанров, мы всё время экспериментировали с разной музыкой.
Олег Львович нас гонял по разным эпохам: музыка 1920-х годов, музыка 30-х, 40-х, 70-х, 80-х. Это тоже сформировало мой взгляд на то, что можно делать в театре. Не просто заниматься каким-то определенным жанром, музыкальным театром или опереточным, но выбирать свой собственный путь. Этот новый путь получил трамплин и до конца сформировался благодаря Олегу Львовичу, этот путь и получил в последствии название саундрама.
Традиционная музыка стала для вас опорой — участие в фольклорных экспедициях, работа с ансамблем «Веретёнце», изучение народных напевов. Как этот фольклорный фундамент повлиял на ваш художественный язык, подход к саундраме и методику работы со студентами сегодня?
Безусловно, основной фундамент ко всему – это русская традиция. В том числе опыт традиции важен при работе с молодыми актерами и со студентами.Сегодня студенты несколько изменились. Я не хочу сказать – в худшую сторону. Всегда ищу баланс во взаимоотношениях. У современной молодежи есть свои плюсы и свои минусы, как и у нас были свои плюсы и минусы. Их явный плюс – они очень свободные, они выросли в любви, в заботе, все у них есть, они ни в чем не ограничены, Это такая свобода, которая нам и не снилась. Когда я начинал заниматься сбором фольклора, еще магнитофоны были дефицитом. С другой стороны, эта свобода, которую молодые люди вкусили, дала им некоторый эгоизм во всем, индивидуализм. Если мы все-таки понимали, что такое коллектив, то они индивидуалисты в большей степени. Но если мы как педагоги не будем им показывать, как работает коллектив, театр, ансамбль, не наберемся терпения и не будем об этом последовательно говорить и транслировать – ничего и не получится. Кто захочет, тот услышит. Я всегда верю в это. И еще один минус нового поколения, можно сказать, бич – это инфантилизм. С ним тоже надо работать и тоже необходимо запастись терпением.
Что надо делать, по-вашему, чтобы не допустить поколенческого «раскола» между учащимися и наставниками?
Есть такая угроза во взаимоотношениях поколений. Чтобы не было раскола, мы должны набраться терпения по отношению друг к другу. Студентам нужно терпение для внимания к нашим словам, чтобы найти в себе силы этот "воспитательный момент" послушать. А мы, педагоги, не должны быть снобами, говорить: ах, это всё, уже другое поколение, куда они катятся? – и махать на них рукой. Вот это и есть скрепы. Я вспоминаю, как мы приезжали в экспедицию в село Плёхово, слушали бабушку и дедушку, записывали, как вы сейчас меня записываете, проявляли терпение и уважение и внимали, что они говорят. Может быть, старушка выражается непонятно, но нужно найти терпение и просто послушать. И только потом ты поймешь, о чем она говорила. За этими простыми словами стоит целый мир, потому что они от поколения к поколению передают наш культурный код. Вот парадокс: сначала я думал, что езжу в экспедиции, чтобы записывать песни. А потом понял, что я езжу общаться. Сельские жители простыми словами тебе объясняют простые истины. Казалось бы, мы тогда были поклонниками современной музыки, уже слушали и рок, и джаз, и чем могли нас удивить народные песни? Оказалось, все это взаимосвязанные вещи.
Сейчас под вашим руководством действуют два театра, два коллектива каждый из них — целый живой организм, как вам дается это двойное руководство ?
Не просто, когда ты один. Один в поле не воин. Не просто когда ты в одиночку что-то пытаешься сделать. А когда есть целая, не то что команда, лучше сказать, когда есть единомышленники, люди, которые тебя любят, тебе верят, если есть любовь, вера, все иначе. Как бы это банально ни звучало, хотя мы часто боимся банальности, но не видим простоты.
Уже выросло целое молодое поколение саундрамы. Я радовался, когда Саша Недомолкин сделал свою премьеру – «Енгибарова». Ещё Ваня Дерендяев, Ира Кругман, Фая Колоскова – выросло это целое поколение, и когда я вижу, как они работают, я думаю: Господи, какое счастье. Да, они делают многое чуть по-другому, не как я, может быть. Ну и пусть! Я с таким восторгом смотрел на репетиции, как артисты и режиссер вместе играли на гитаре!.. Один на гитаре, а другой на басу. И тут первый говорит: давай поменяемся теперь. Легко передавая, второй говорит: подожди, а у тебя сейчас сцена будет драматическая, а музыка-то же у нас там продолжается? Тогда хорошо, ты на ударные иди, а мы тебя здесь освобождаем, здесь у тебя текст. Они "жонглируют" своими функциями до такой степени виртуозно, что я, когда это увидел, успокоился. Вырос тыл, которому я могу доверить, безо всякого панибратства. У нас сформировалась правильная гигиена взаимоотношений, если можно так выразиться. Понятно, что бывают и проколы, и промахи, и ты спешишь своим воспитанникам на помощь и что-то делаешь сам. И все же я в основном спокоен. Ну ладно, не спокоен, но знаю: у меня есть такой тыл. Как в военной стратегии должен быть тыл, который понимает, что происходит, и поддерживает фронт. Понимаете? В театре – то же самое.
Театр – это всегда отражение той или иной страны, в которой он находится. И мы не должны это забывать, наоборот, должны об этом говорить. Любой человек общается со своим отражением, со своей тенью. Кто-то сказал: хотите построить государство – начните его с театра. Согласен абсолютно! Театр – это маленький организм со своими законами, со своими традициями в искусстве. А каждая деревня, пожалуйста, тоже со своими традициями!.. Одна деревня отличается от другой хотя бы тем, что у соседей уже другой говор возникает. Хотя, казалось бы, они находятся рядом.
Два театра для меня – один большой театр, планетарный театр. Всю свою жизнь я на какую бы сцену ни выходил, все время её трогал руками и говорил "спасибо", потому что для меня она одна большая мировая сцена. Ты все равно должен быть ей благодарен. Что-то получается, что-то не получается – это вечный процесс, как в храме. Один храм намоленный, другой еще нет. Какой-то храм только построили, пока икон не хватает, или еще какие-то недостатки. Пройдет время, появятся и все иконы, и все прочее, что нужно. Но самое-то главное в чем? Зачем храм, если нет прихода?
Помните, была пандемия, и все мы ужасались: разрешено только 25 процентов заполняемости зрительного зала, кошмар, никаких заработков!.. Я понимаю экономику, но смысл-то театра в чем? В том, что даже если два-три человека придет на спектакль, это твой приход, ты должен служить. Тот же самый принцип. «Намаливание» театра – это постоянный процесс. Понятно, от экономики не отмахнешься. Директора театров должны об этом думать, и слава Богу, что они есть и думают об этом. А наша задача — наполнить этот сосуд.
Сохраняется ли сегодня русская школа психологического театра, или она видоизменяется?
Обновления неизбежно возникают с приходом прогресса. Понятно, что обучение актеров начинает немножечко видоизменяться. Я в этом ничего страшного не вижу. Это естественная вещь. А то ведь можно договориться до того, что сказать: ребята, давайте все гаджеты выкинем, интернет заглушим и т.д.
Сегодня актёры во всём мире тревожатся из-за того, что ИИ может заменить живого человека — украсть голос, изображение, создать полноценный цифровой аватар. Как вы относитесь к этой тенденции и к тому, что технологии всё глубже входят в искусство?
Это комплексный вопрос, и я его разобью на две части. Начну с того, что никто не мог подумать, что у тебя будет такая коробочка, в которой будет весь мир. Эта коробочка отчасти воспитывает в нас малодушие. Для чего нужны ограничения? По-моему – для того, чтобы ты мог сосредоточиться на деле. Я вспоминаю, когда мне давали портативную студию звукозаписи, и я знал, в какой срок мне надо ее отдать, я 4−5 дней работал как бешеный, потому что я должен был сделать работу. Как только у меня появилась своя портативная студия, я стал себе говорить: теперь я могу это сделать завтра. С гаджетами падает интенсивность нашей работы. Хотя если бы у Тарковского был айфон, он столько бы всего сделал!..
Казалось бы, сегодня у творческого человека есть всё: айфон, полная камера, 60 мегапикселей, можно снимать не только ролики, а даже полнометражные фильмы!.. В телефоне, этой маленькой коробочке есть студия звукозаписи, можно наложить столько инструментов, сколько нужно! Но почему-то при этом творческий поиск уходит на второй и даже более дальний план…
Мешает изобилие, – слишком большой поток информации, да. Вторая часть вашего вопроса более прозаична: как я смотрю на засилье ИИ?
Помните, как только появились онлайн-камеры, экран в театре, крупный план, все начали этим пользоваться?.. И мы тоже охали-ахали: зачем это нужно, что это такое, ну поигрались, поигрались, да и успокоились? А сегодня, когда мы в театр приходим и видим спектакль, где задействована видеокамера или что-то подобное, для нас это уже так обыденно, что мы на технику даже не обращаем внимания. Но поначалу-то все были взбудоражены!.. То же самое, я уверен, будет и с ИИ: ну поиграются-поиграются, да и успокоятся. А потом он станет естественной частью театрального действия. А театр все равно останется прекрасен. За театр я как раз меньше беспокоюсь по поводу ИИ. Меня больше волнует его применение в кино. И тоже не слишком волнует.
Поверьте, ничто не страшно, пока живет храм пока есть православие, вообще вера, религия. Вот если храм рухнет, все рухнет. А пока есть храм – будем мы стоять, и человек будет жить. А вот если этот дом рухнет как институция веры – рухнет весь мир. Но надеюсь, Господь этого не допустит.
Мы все на это надеемся. Спасибо за интервью!
